Гела Карловна крепко держалась за цепи подвески и говорила, что они уже не в тех летах, чтобы резвиться, словно девчонки.
– Какие наши годы, Гелочка! Он поиграет – мы попляшем.
Гела Карловна шептала:
– Слава сказал, что в нашем возрасте люди как мешки с костями.
– Эти мешки с костями да как выйдут сейчас на лужок, да как топнут своими ревматизмами, да как запоют беззубыми ртами!..
Нападение нарядной Виты Анатольевны, её решительные действия, шутки, смех настолько просветлили душу Гелы Карловны, что она позволила себе подчиниться.
Повела в танце Вита Анатольевна властно, по-мужски.
Гела Карловна волочилась за ней бесплотно, не попадая в шаг и отставая.
– Какое солнце! Какое небо! Радуйся, Гела, радуйся! – шептала неугомонная актриса.
Крутнув партнёршу, она восхищённо замерла и воскликнула:
– Ты, Гелочка, в этом платье – просто чудо!
Затем чувственно завалила вялую подругу на колено и склонилась над ней.
– Когда ты последний раз слышала аккордеон, ангел мой?…
В пылу танца она не замечала, что Гела Карловна дрожит.
– Правда, забавный мужичок?
А в голове Гелы Карловны, лежащей на колене Виты Анатольевны, очередной раз отозвалось: «Барбершоп, барбершоп».
Вита Анатольевна рывком поставила её на ноги, отпустила на расстояние вытянутой руки и опять резко, с подкруткой, притянула к себе…
Со всем вниманием актриса вела танго, в то время как душа её птичкой порхала вокруг музыканта, навевала ветерок на его лицо, мельтешила перед глазами, морочила сознание.
Теперь уже неизвестно было, чья игра – аккордеониста или актрисы – правила бал.
Всё яснее становилось, что власть постепенно переходила к женщине.
И оставалось ей лишь соблюсти известные ритуалы (высказать сладчайшие комплименты подруге, заверения в вечной дружбе, сердитые выговоры: «Гела! Ну, что ты так смотришь на меня? Ничего же не будет. Просто посидим с ним на берегу, рыбку половим»…), чтобы потом сбросить разгонную ступень в лице измождённой партнёрши, и уйти с затейником в свободный полёт к реке Уме «крюки проверять»…
7
Вита Анатольевна была выше и мощнее Толи. Парочка издали смотрелась уморительно, особенно после того, как Вита Анатольевна раскрыла зонтик с бахромой и старалась идти так, чтобы Толя тоже попадал в тень.
Они прогулялись по отрезку дороги до её впадения в трассу М8 и на обратном пути в центре села привернули к дому Толи, небольшому, но настолько высокому, что, казалось, внизу под рядом окон скрывался ещё один, обшитый старомодной, давно не крашенной вагонкой.
Из дверей этого подвального этажа Толя вытащил свёрнутую в рулон резиновую лодку, вскинул на плечо и огородами провёл Виту Анатольевну к реке.
Раскатанная по траве, слежавшаяся «Ривьера» под качками ножного насоса стала оживать и расти до размеров огромной галоши.
Толя пританцовывал на «лягушке», и Вита Анатольевна опять же заразилась ритмом:
– А можно мне?
И пока Толя вставлял скамейки в пазы, втыкал вёсла в проушины, она втугую нагнала воздуха в резиновую оболочку.
Перед тем как усадить её в невесомое, на плаву, судёнышко, Толя решительно потребовал:
– Снимайте туфли!
Сказано было так, будто бы он приказывал ей избавиться от всей одежды.
– А что такое? Чем вдруг вам не понравились мои туфли?
– Шпильки… Днище проткнёте!
– Полноте, Анатолий! Какие же это шпильки! Это всего лишь талированный столбик! – оправдывалась Вита Анатольевна, демонстрируя фасон каблука.
– Слово капитана – закон!
Он опустился перед ней на колени, одной рукой взялся за щиколотку, вынудив её опереться о его голову, и снял сначала один туфель, затем и второй.
«Каков нахал», – думала Вита Анатольевна.
И потом, во время плавания по старице Толя глаз не сводил с её обнажённых ступней, весьма маленьких в сравнении с их обладательницей, – ухоженных, с пережимчиками…
После того, как чёрная, с виду мёртвая озёрная вода родила живую бирюзовую щуку, Толя подгрёб к берегу и при высадке Виты Анатольевны обхватил её, поскользнувшуюся на травяном угоре, вставшую на четвереньки и подержал несколько мгновений в своих объятиях, прежде чем помочь подняться.
Шутя шлёпнув его по запястью, Вита Анатольевна с напускным страстным вибрато в голосе произнесла басом:
– Шалу-ун!
Пока он отпирал подвал и затаскивал резиновую скатку под дом, Вита Анатольевна разглядывала резную деревянную лестницу дома – в два пролёта, с верандой на самом верху.
– Какая длинная!
– Восемнадцать ступенек. Можете не пересчитывать.
Взобравшись наверх, Вита Анатольевна остановилась передохнуть и огляделась.
Теперь перед ней необъятной резиновой лодкой всплывал на западе морок, и в его отражении шиферные крыши во всём селе вдруг стали одинаково белыми, а жар усилился, и Вита Анатольевна принялась обмахивать себя платочком.
Толя распахнул двери жилища:
– Прошу!
Больше всего боялась Вита Анатольевна, что сейчас ударит в нос застарелый запах нужника, однако даже хлоркой не пахло.
«Грамотно устроено», – подумала Вита Анатольевна.
Нос её, как ни старался, не смог уловить и верного признака холостяцкого жилища – сладковатой гнили давно не мытой посуды и дегтярной горечи нечистой одежды. Даже табачной кислятины не учуяла Вита Анатольевна.
Перед низкой притолокой хозяин предупредил её:
– Головку поберегите, пригодится ещё…
И в оправдание предосторожности надавил обеими руками на плечи, что можно было бы расценить уже как распускание рук и насторожило Виту Анатольевну.
Горница была чистая, оклеенная и покрашенная, но без души, будто бы человек только что вселился, лишь темная закопченная марля в рамках на окнах свидетельствовала о долговременности пребывания людей в этих стенах.
Толя вознамерился было уже потрошить рыбину, однако спохватился, включил проигрыватель на старенькой радиоле «Ригонда» и поинтересовался:
– Какую музыку предпочитаете?
– Если можно, классику.
– Русланова пойдёт?
Вита Анатольевна рассмеялась, но согласилась.
– А чего вы улыбаетесь? Кстати, вы на Русланову похожи. Один в один.
– Ой, скажете тоже!
Народное пение Вита Анатольевна принимала лишь в первозданном виде, без эстрадного блеска, аутентичное, потому сейчас у неё даже ногой не притопывалось.
Она расположилась поудобнее, решив, однако, не снимать свою широкую мушкетёрскую шляпу в знак того, что визит будет краток.
Стол был собран без вина и без водки – с самодельным квасом в трёхлитровой банке, что немного озадачило Виту Анатольевну.
«Больной? Зашитый? С придурью?…»
Первые ложки обжигающей ухи были съедены под монолог Толи Плоского о… вреде пищевых добавок и о пользе питания по методу индийских йогов.
– А что вы думаете о телегонии? – спросил затем Анатолий Касьянович, обладатель старинного фанерного шкафа, набитого книгами по философии, истории и политологии, человек начитанный.
– О чём, о чём? – переспросила Вита Анатольевна.
– О телегонии.
– А что это?
– Как! Вы не знаете?
– Первый раз слышу.
– Странно.
– Что же тут странного? Расскажете – буду знать.
– Ну, я в некотором затруднении, – замялся Толя.
– Говорите прямо!
– Хм, хм…
И «печник Пестерев», демонстрируя свою начитанность и продвинутость в науках подчёркнуто книжным языком объяснил легкомысленной актрисе, что телегония – это биологическая концепция, которая утверждает, что «контакт с первым сексуальным партнёром существенно сказывается на наследственных признаках потомства женской особи, полученного в результате контактов с последующими партнёрами…»
«Какую пургу погнал! – подумала Вита Анатольевна. – Пора сматываться».
А Толя уже ставил на шипящий проигрыватель пластинку с записями оркестра Поля Мориа – сладчайшую танцевальную, и как Вита Анатольевна ни просила его вместо этого опять сыграть на аккордеоне, он не согласился и, подойдя к ней, резко кивнул головой:
– Рашшите!..
8
Брюхо обширного морока утюжило леса и луга на подступах к Окатову, передняя кромка задиралась, будто наползая на невидимое препятствие, – две силы, мрачная и солнечная, столкнулись над селом и всё замерло в ожидании исхода схватки.
Жизнь небес – красочная, картинная – не воспринималась дремлющей на диване-качалке Гелой Карловной ни в движении, ни в цвете. На неё накатила плаксивость, она подсмаркивалась, вытирала глаза платком, вздыхала. Взор отуманивался и обращался внутрь. Самопроизвольно двигались человечки и на экранчике компьютерной игрушки в её руках. Голова её клонилась всё ниже. Душевная боль, невыразимая и непреходящая, нарастала. И в ту минуту, когда, насвистывая попурри из «Beatles», Вячеслав Ильич размашистым ходом возвращался «от моста», чтобы вернуться туда уже за рулём «Малевича» и затем ехать с Александрой Ниловной в райцентр за рубероидом и смолой для обмазки свай, Гела Карловна, издав легкий стон, провалилась в небытие.
Издали увидев сидящую под тентом жену, Вячеслав Ильич направился было к ней с желанием поделиться своим прекрасным настроением, пошутить, спросить, не надо ли что-нибудь купить в городке, но, разглядев её спящую, свернул и прошёл мимо – бесшумно и таинственно. И свой чёрный минивэн вывел задками, на малом газу, словно угонщик.
Лишь Коленька, будучи мальчиком наблюдательным и проницательным, возле пожарной бочки выстругивая кораблик перочинным ножичком, всё видел, слышал и многое понимал.
Он несказанно обрадовался, увидев подъезжающий мотоцикл, побежал навстречу матери и надел на себя мотошлем, снятый ею.
Треск гоночного «Кавасаки» разбудил Гелу Карловну.
Варя подошла к ней, глянула на рукоделие в корзинке и изумилась:
– Мама, ты что, в абстракционистки подалась? Это у тебя синяя молния по радуге? И почему объёмная вязка? Ты что, шарф мастеришь?
Смущённая Гела Карловна прикрыла вязанье журналом.