– Мама, смотри, как похолодало. Ты хотя бы кофту надела, что ли.
Будто нашкодивший ребёнок, Гела Карловна поникла головой.
– Сейчас я тебе накидку принесу.
Варя ушла в дом, а Гела Карловна тоненьким голоском затянула:
Ейс тинклелис стрелгас гаути,
Ейс стрилкелис вилко сауту[10]
Словно для себя колыбельную спела.
Когда Варя вернулась, она опять спала.
Варя утёрла ей слюну на подбородке и укрыла павлово-посадским палантином.
И снова не довелось Геле Карловне повидаться с мужем, да и к лучшему: по дороге мимо неё проехал он на чёрном «Малевиче» с Александрой Ниловной в кабине.
Даже от сильного удара грома не очнулась Гела Карловна.
Не слышала и криков соседки, закрывающей ставни: «Хватит прохлаждаться, Карловна! Сейчас нас с тобой дождём покроет да ветром огородит!..»
Пасть морока захлопнулась. Солнце скрылось. Нехорошо потемнело…
Гела Карловна спала под тентом как женщина на полотне И. Репина «Отдых», а шедшая со свиданья по дороге к поместью Вита Анатольевна напоминала высеченную в мраморе вестницу Перуна – столь решителен и тяжёл был её шаг, так резко она отмахивала курортной шляпой, зажатой в одной руке и туфлями в другой.
Шагала босая, растрёпанная, с глазами, обесцвеченными гневом. Такой она и встала перед диваном-качалкой в трагической четвёртой балетной позиции.
Постучала зонтом по плечу подруги и произнесла угрожающе, с пафосом, фразу из «Гамлета»:
– When I am attacked, I come out fighting.[11]
Гела Карловна пробудилась, плотнее закуталась, и её пробила крупная дрожь.
Вита Анатольевна испугалась:
– Мой ангелочек приболел?
Трясло Гелу Карловну натурально.
Боевитая актриса подняла её с дивана, в обнимку увела в дом и уложила под одеяло, где Гела Карловна и дрожала в одиночестве, пока Вита Анатольевна осматривала рукав своего платья, порванный у обшлага.
У неё тоже, как говорится, зуб на зуб не попадал, но она крепилась:
– Сейчас я тебя согрею, милая.
Тоже сотрясаемая ознобом, не раздеваясь, она забралась под одеяло, обняла подругу и сказала:
– Насиловать феминистку – это хуже, чем девственницу!..
От этих слов Гела Карловна замерла, перестала дрожать, повернулась к Вите Анатольевне и с тихим ужасом произнесла:
– Виточка, неужели он…
– Не боись! Не родился ещё тот хрен, которым меня можно изнасиловать. Просто грубости не люблю…
И затем то зычно хохоча, то переходя на свистящий яростный шёпот, Вита Анатольевна изложила события этого дня.
Как ни было затуманено сознание Гелы Карловны, но история была столь захватывающая, что достигала остававшихся ещё не помутнёнными глубин её понимания.
Ей дано было узнать, как сначала Вита Анатольевна с Толей Плоским плавали на лодке, он проверял снасти, а она собирала лилии. Потом он варил уху. Дома у него было ухожено, чисто, не подумаешь, что один живёт. А когда Вита Анатольевна поинтересовалась, почему не женится, то он объяснил это сильным влиянием на него теории телегонии.
Это заявление Виту Анатольевну, по её словам, сразу напрягло, но виду она не подала и вела себя в доме Толи так, будто бы сочувствовала ему. В то время как Толя, в качестве возможного примера этой самой телегонии в данном конкретном селе Окатове, указывал ей на дочку бывшей здешней медички, по наблюдениям Толи, весьма похожей на Вячеслава Ильича, как он сказал, «на вашего профессора», хотя законный муж у бывшей медички, Димка, был курносый и с узкими глазами.
Ни согласиться, ни опровергнуть этого предположения Вита Анатольевна не могла, потому что и в самом деле не рассмотрела как следует эту девчонку-амазонку во главе похоронной процессии на подъезде к Окатову, но обязательно обещала Толе обратить внимание, а в своей голове такой расклад произвела, о чём поведала теперь в постели и Геле Карловне: мол, этот Толя просто боится, что у его предполагаемой жены родится ребёнок, похожий на её первого парня или вообще негр, потому не женится, а просто переспать не прочь…
Ну вот, значит, потанцевали они, похлебали ушицы, мужик под подол полез.
Вита Анатольевна стала сопротивляться.
Он распалился.
Платье порвал.
Вита Анатольевна кричала, за кого же, мол, он её принимает? За бабу-дуру? На что он будто бы шутя ответил: «Знаем мы вас, артисток…»
Тогда она ему табуреткой «в морду», схватила туфли и убежала.
…Теперь уже Гела Карловна, приподнявшись на локте, ринулась успокаивать рыдающую Виту Анатольевну.
Искательница приключений долго всхлипывала, потом, уже сонным голосом, произнесла:
– Он же «близнец» – знак змеи. Разве можно было ему доверять?…
Скоро женщины заснули и не слыхали, как, полный раскаяния за «игру плоти», вернувшись из романтической поездки за рубероидом и смолой, приходил Вячеслав Ильич. Как он был ошеломлён видением их спящих едва ли не обнимку. Потом плутал по лесу под ударами вихрей и коротал ночь опять под боком у Александры Ниловны…
Все спали в доме.
Вдруг в глубине строения раздались женские вопли и мерные удары.
Проснувшейся в своей комнате Варе представилось: порывом ветра распахнуло окно, посыпались осколки, рама хлопает о стену и мама кричит в испуге.
Варя кинулась на помощь.
Со слов Вари:
«Я вбегаю – в комнате темно, вдруг молния, и вижу – мама на полу, и Вита Анатольевна пытается у неё кочергу отнять. Я закричала: „Мама, мама!“, а она словно безумная на меня глядит. Мы её едва уложили на кровать. Я сбегала к Кристине за бинтами. Перекисью водорода обработали раны и дали понюхать нашатыря. Это её успокоило… Лежит и смотрит в потолок и не мигает, когда молния вспыхивает… Скоро она заснула, а наутро не смогла вспомнить, когда и где поранила руки…»
Часть IXМедленный фокстрот[12]
Ты как Ума-река,
То мелка, то глубока
И течёт издалека,
Отражая облака.
А я твой Марков руче —
Колдовство твоих ночей,
И прельстительных речей,
И таинственных ночей…
1
Когда несколько дней назад на обочине трассы М8 у поворота на Окатово, пережидая похоронную процессию, остановился чёрный угловатый «Ниссан-Турино» похожий на запоздавший катафалк, из него вышел покурить парень лет двадцати.
Пропуская траурный ход, он прижался спиной к воронёному борту микроавтобуса во всей своей арийской стати – белокурый и длинноволосый.
Печальное шествие возглавлял большой рыжеватый конь под траурной накидкой. В седле ловко сидевшая девушка с подушечкой наград покойного в руках не могла от курильщика глаз отвести, пытаясь понять, где она видела его.
Их взгляды встретились.
Увесистым покачиванием кулака с поднятым большим пальцем парень выразил девушке «уважуху», после чего она выстроила себя на коне ещё более выгодно.
Неизбежно удаляясь и теряя курильщика из виду, она думала, откуда знает его, и наконец докопалась в памяти до требуемого, её озарило – это Toxy Fritz, звезда Youtube с сотнями музыкальных роликов – проказливых, скандальных и чисто рок-н-ролльских, человек-оркестр, один в разных обличьях играющий и поющий в своей «группе».
Девушка оглядывалась, пока чёрный «Ниссан-Турино» не свернул в Окатово.
Что-то подсказывало ей, что это не случайный проезд отпускников, чем-то он связан и с нагрянувшими киношниками, и со спешным ремонтом старинного особняка на въезде в село.
Она повернула коня с шоссе на кладбище, такая же безучастная к погребальному ритуалу, как и примеченный ею куривший у микроавтобуса парень.
Впереди открывался городок мёртвых с голубенькими крестами и пирамидками, а она рассеянно улыбалась, голова немного кружилась от посыла-жеста столичной знаменитости, приятно было сознавать свою женскую привлекательность.
Она даже погладила коня по шее в благодарность за его роль в этом её маленьком триумфе…
2
После долгой унылой езды на заднем сиденье «Малевича» в окружении «родаков с их отстойным московским базаром» в жизни Антона повеяло свежестью. Такой вдруг рулёж начался, когда он со своей смотровой площадки на башне особняка опять увидел эту амазонку (она возвращалась с кладбища), сбежал вниз, встал на дороге перед ней, потянулся к узде, а конь вскинул голову, недружественно клацкнул удилами в пасти, попятился, будто для разбега…
– Он ещё молодой, всего боится, – сказала девушка в седле. – И вообще, любит вежливое обращение.
– Простите, господин Буцефал! Перед всадницей тоже надо извиниться?
– Да ладно! Всадница как-нибудь переживёт.
– А вот я, кажется, не переживу, если не научусь так же, как ты.
– Вперёд! Первый урок у нас бесплатно.
– Прямо сейчас?
– Для начала имеется смирная кобылка.
Она ослабила поводья. Конь пошёл, парень – рядом.
Назвали имена друг друга.
Поглядывая на неё снизу, Антон сказал:
– Я вышел покурить, смотрю – похороны и девчонка с такой модной причёской и – верхом. Сразу как-то в башке торкнуло. Такое прикольное сочетание. Пиксели на волосах и красавец коняга! Зашибись.
– Спасибо, – покраснев, негромко ответила Люда.
Они миновали шумную лужайку с шашлыками и шампанским и двинулись по селу молча – парень, конь и девушка на коне – в странной тишине, словно оглохшие, осваиваясь в новизне ощущений, свыкаясь с неким духовным переворотом, смешением двух сущностей, как белок с желтком в гоголе-моголе под действием венчика…
Только молодым, да и то не всяким (сколько горя в первых романтических порывах – прыжков с многоэтажек, горстей снотворного, порезанных вен), дано было вот так, как Люде с Антоном, с виду легко и просто, кажется, даже без повышенного давления и учащения пульса пережить душевный вакуум недавних измен, и, находясь в остром приступе безлюбья, счастливо столкнуться, почуять родственное состояние душ согласно пословице «сердце сердцу весть подаёт, глаза говорят – глаза и слушают» и вырулить к теплу и свету большого мира.