Ничего не остаётся кроме как попытаться опровергнуть сии подозрения.
Если бы я посчитал нужным в этой главе развить тему телесной близости Люды и Антона в лесной избушке, то, скорее всего, прибегнул бы к опыту восточных, особенно индийских, писателей и поэтов, которые уже тысячи лет назад набили руку в косвенных описаниях любовных страстей, и вышло бы примерно так:
«Лист смоковницы в виде плавок фирмы Zetday слетел на земляной пол лесной избушки под напором восстающего к жизни сосуда мудрости юноши, ласково принятого в горячие ладони девушки.
Словно боясь расплескать драгоценную влагу, она бережно подносила его к самой нежной части своей чудной плоти, самозабвенно вкладывала, как саженец розы в лунку хорошо взрыхлённой и увлажнённой почвы.
Сосуд постепенно обретал самостоятельность, уже вполне своевольно, как большой мохнатый шмель, проникал своим хоботом в самую глубину цветущего бутона, сладостно дрожал, ныряя за нектаром ещё и ещё.
А за стеклом избушки в это время, подглядывая, славянский Лель играл на флейте, вдохновляя всё живое на цветение и плодородие.
Мелодия восходила вверх, всё выше и выше, трубочка вибрировала, и, когда пальцы Леля перекрыли последнее отверстие, флейта треснула, пронзительный стон унёсся к небесам и в избушке стало тихо, лишь было слышно, как гулко бьются два сердца и тяжело дышат две груди…»
4
Клуб в Окатове представлял собой остатки каменного храма (четверика) с плоской крышей вместо барабана.
Казалось, в тёмных углах этого клуба-куба до сих пор хранился землистый запах трёхсотлетней давности. И паутина на высоченном потолке была соткана ещё во времена царя Гороха. И звуки разносились по всему объёму равномерно, только сегодня уже не певческие хоровые, а струнные – от ударов клавиш ветхого пианино фабрики «Красный Октябрь».
Настройщик с его длинными волосами тоже ещё мог бы сойти за молодого попика, но уже сигарета в углу его рта, татуировка на предплечье в виде кельтского трилистника и шорты обозначали его принадлежность к новейшим временам…
Металлические колки у струн подтягивал Антон обыкновенным разводным ключом из хозяйства Вовки-шофёра.
Звуковое нытьё, напоминающее стон отпетых здесь когда-то душ, терзало пространство уже не один час, старые струны проржавели, лопались, приходилось наращивать их и снижать общий строй на полтора тона.
По неровным каменным плитам Люда, напоившая и задавшая сена Гаю и Бурятке, постаралась подойти к Антону тайно, однако слух музыканта уловил постукивание пробковых подошв. Он заранее улыбался, а, почувствовав её вблизи, резко повернулся, схватил её, по-зверски рыча, и сделал несколько шагов с ней, после чего они уселись (она к нему на колени) на старое скрипучее кресло в ряду сдвинутых к огромной изразцовой печи для освобождения места любителям дискотек.
Теперь в стенах древнего строения слышалось лишь голубиное воркование.
Люда:
– Ты мне сразу понравился. У меня уже были на телефоне твои фотки. Но когда я после встречи на шоссе, стала просматривать их, то сразу такое возникло чувство, будто делаю что-то незаконное. Раньше смотрела – и ничего. А тут будто меня как воришку в магазине за руку схватили…
Антон:
– Меня к тебе потянуло ещё там, на развилке… На похоронах… Ты ехала прямо как богиня печали у славян… Желя… А у греков знаешь как называлась богиня печали? Гея. Выходило, что Гея на Гае! Мимика выдала… Хоп, есть контакт!..
Потом они целовались.
Губы в губы, тело в тело, руки обоих стремились приблизить желанное слияние.
Совсем немного оставалось им, чтобы прямо здесь в храме, ставшем языческим и потому приемлющим всяческие чувственные проявления человека, опять превратиться в единое целое. Но если перед мужской половиной этого сближения не стояло никакой преграды, то Люда сопротивлялась – непомерно велико было для неё пространство под этой крышей, открытое и неудобное.
Она произнесла несколько отвлекающих слов:
– А ноты песни, которую ты сочинил, у тебя есть? Я разбираюсь…
Слишком далеко отлетела душа Антона, чтобы ответить сразу.
Некоторое время он вдумывался в прозвучавшую фразу, в её составляющие: песня… ноты…
Наконец ответил.
– Я по памяти… Там довольно просто… Традиционный гармонический оборот, в припеве выход на субдоминанту, четыре такта проигрыша… Кода несколько длинновата, с джазовыми заморочками, но посмотрим, как в натуре будет звучать… Унц-унц-унц… Такой ритм… Фокстрот…
После этого ничего не оставалось Антону, как спустить Люду с колен и продолжить борьбу за унисоны в чёрном облупленном ящике.
Настроив инструмент, он решил, что более всего кстати будет сыграть ей сейчас отрывки «К Элизе», «Лунную сонату» – из обычного репертуара пианистов среднего уровня и не весьма продвинутых слушателей.
Затем сыграл несколько мелодий из популярных фильмов. И тут выяснилось, что Люде нравятся вестерны с ковбоями.
– Но там же сплошное мочилово! Впервые слышу от девчонки. Почему?
– Там кони красивые…
– А! Ну тогда понятно.
Подумал, припоминая что-то.
И запел балладу из фильма «Моя дорогая Клементина» под два мажорных аккорда с лёгкими подбивками и переборами:
In a cavern, in a canyon,
Excavating for a mine,
Dwelt a miner, forty-niner,
And his daughter Clementine…
– Про что эта песня? – спросила Люда, запечалившись.
– Один ковбой любил Клементину. У неё был девятый размер обуви. А сандалии он делал ей из коробки из-под сардин… Однажды она упала с коня и – насмерть. Он очень страдал. Но, поцеловав её сестру, забыл о Клементине…
– Девятый размер – это же совсем ребёнок.
– Девятый, по-нашему, примерно тридцать второй…
– Изящная была девушка.
Он опять взялся подтягивать струну.
– В твоих песнях тоже любовь какая-то тяжёлая, – сказала она. – С надрывом. Я часто заходила на твою страничку. «Колыбельную» слушала и так печально становилось.
Она произнесла слова из его песни:
– В подтёках дождя стена, старый прожженный диван, на котором любовь казнена…
– А ты знаешь какие-то другие истории? Лёгкие и светлые?
– Ну да, это так. Но хочется верить в прекрасное.
– Читай сказки.
Люда вздохнула.
– И ещё у тебя каждая строчка разная по длине. Довольно необычно…
– Надо писать тексты для песен, а не стихи.
– Как не стихи?
– Драматические монологи! Со сцены рок-музыкантам надо разговаривать с публикой скорее по законам драмы, чем поэзии.
– А нас в Окатове кто только не пишет стихи…
– Можно и стихи. Кому что нравится, – говорил Антон, хотя мысли его, а вернее, замыслы находились в это время далеко от теории поэзии и драматургии, они были приземлённые и немного коварные по отношению к ускользающей девушке, опять же несколько охотничьи.
– До дискотеки ещё долго. Пойдём сейчас ко мне в башню. – сказал он.
Для сглаживания неприличной прямоты предложения, добавил:
– Я тебя с мамой познакомлю.
– Нет!
– Чаю попьём.
– Нет.
– Кино по компу посмотрим.
– Нет.
– Вот этот самый вестерн «Моя дорогая Клементина».
– Нет…
Часть XЛишённые прав
Возжелай тела моего!
Возжелай глаз, возжелай губ!
Глаза твои и волосы, вожделеющие
Ко мне, да пожухнут от любви!
Льнущую к дланям моим, – тебя я
Делаю – к сердцу льнущей,
Чтобы ты попала под власть мою,
Чтоб склонилась моему желанью…
1
Рано утром, когда с крыльца янтарного дома выскочила и побежала по дороге Кристина – в вязаном обруче на волосах, в майке и в сверкающих лосинах с кожаными вставками на бёдрах, – солнце над селом Окатово уже взошло красно-бурой горой, разливая магму по сторонам, прожигая раскалённой вершиной голубой небесный лёд. За Кристиной вдогонку с грохотом двери и скрипом ступеней вылетел из дома Нарышкин в мохнатом комбинезоне Sauna для сбрасывания веса.
Он салютовал Кристине палкой для шведской ходьбы и кричал: – Женщины должны соревноваться не на скорость бега, а на красоту! Вот вы бы стали чемпионкой.
Бегуньей Кристина оказалась сильной (первый разряд, звезда института), о чём она намеренно умалчивала, чтобы свойство приобретённое стало как бы врождённым и представило её перед преследователем в ещё более выгодном свете. А Нарышкин вскоре начал скисать. Дышал с трудом, но не переставал рассказывать, что такое продюсирование фильмов, с чего всё начинается – с питчинга, умения устно изложить в нескольких предложениях задуманную историю…
– Вот-вот! Именно с этого всё и стартует, – отрывисто выговаривал он в беге задом наперёд перед Кристиной. – Прихожу я к денежным людям, они вальяжно попивают бренди или виски, курят сигары и спрашивают: про что? Я на одном дыхании должен выдать захватывающую историю в строго определённом жанре.
Кристина сбавила темп:
– Ну и про что?
– Эпизод первый. Станция Коноша. Из вагон-зака выводят группу уголовников. Среди них поэт Бродский. Его отсортировывают, сажают в «чёрный воронок» и увозят… Эпизод второй, в котором поэт Бродский управляет лошадкой с телегой силоса. Эпизод третий. К поэту в ссылку приезжает любимая женщина. Она изменила ему с лучшим другом. Любовная драма… А главная идея такая: если бы поэт пробыл в ссылке среди русского народа не год, а все пять положенных, то он бы никогда не эмигрировал, стал бы полноценным русским поэтом… Неодолимая сила среды, понимаете? Идея, я вам скажу, дрянь!..
В этот час хозяйки села Окатова выгоняли коз в стадо, гремели колодезными цепями, набирали поленьев из кострищ и взирали на невиданное спортивное зрелище молча. Будучи разделены заборами и проулками, они откладывали увиденное в памяти как повод для грядущего злословия на ступеньках магазина.