– …Коф-фбои давно не в цене. Женщинам надоели крутые мужики, – говорила Вита Анатольевна. – Острая потребность испытывается в мужчинах настоящих. Creditum maritus! Каждая женщина хотела бы слышать от мужчины одну-единственную фразу: «Ты только верь мне, и всё будет хорошо!» В настоящем мужчине главное – верность, верность и ещё раз верность! – вздымая руку с конфетой, декламировала актриса.
– Настоящий муш-шына – это фантом. Его придумали вы, женщины, чтобы пугать им своих мужей, – пригубляя крепчайший Peko, негромко возражал Нарышкин.
– Настоящий мужчина должен относиться к женщине как к ребенку, более слабому существу, – в свою очередь высказалась Вита Анатольевна.
– Вот-вот, только я услышу «настоящий мужчина», то наверняка знаю, что за этим последует «должен, должен, должен».
– Верность, верность, верность!..
– Меткость, меткость, меткость!.. Настоящий мужчина не швыряет камни в окна, как ваш Чингачгук. Он бьёт точно в физиономию.
Обычно подобные перепалки надолго не затягивались – само нахождение за столом Вячеслава Ильича, как патриарха, его строгое покашливание или шутливая реплика останавливали спорщиков, но сегодня сражение затянулось по причине отсутствия за столом «господина профессора»: в дальнем конце террасы за отдельным столиком он с ложечки кормил несчастную свою супругу Гелу Карловну.
Он горбился. Его сивые волосы выбились из-под резинки и свисали жидкими прядями.
Платочек на голове Гелы Карловны был повязан до бровей, будто у монастырской послушницы. Рот навстречу ложке она открывала нехотя и долго не проглатывала, а потом глубоко и тяжко вздыхала. Ей было безразлично, о чём говорили за столом, а Вячеслав Ильич прислушивался.
Нарышкин:
– Все женщины – сумасшедшие с этой своей любовью.
Вита Анатольевна:
– Все мужчины – зомбированные тупицы с этой своей войной…
– Женская логика создана для того, чтобы сдвинулась по фазе мужская психика.
– Любовь – единственный вид безумия, от которого излечиваются с сожалением…
– Влюблённая женщина похожа на киллера, тоже выслеживает, обхаживает, выцеливает, чтобы потом – бац!
– А муш-шына похож на самца орангутанга…
В другое бы время Вячеслав Ильич тоже подал голос в общем хоре мнений о любви, а теперь к нему, подносящему очередную ложку каши ко рту жены, никаких мыслей на этот счёт не приходило.
За столом в пререканиях вышла заминка, долго слышались лишь звуки чаепития, покашливания и вздохи, как вдруг дверь на террасу с треском распахнулась и Коленька, уперевшись руками в косяки, с порога выкрикнул звонким голосом:
– А на вашей машине плохое слово написано!
Все повскакивали из-за стола, загрохотали стульями, обступили перила террасы.
Если тот, кто нацарапал ЭТО на холёном, блестящем чёрном борту «малевича», смотрел сейчас откуда-нибудь из-за угла, то он должен был бы оказаться весьма доволен произведённым эффектом. Мог бы благодарственно кланяться, как великий тенор со сцены перед вскочившим в едином порыве восхищённым бельэтажем, в данном случае – немым.
Как бы не веря своим глазам, все прочитали, и не раз, процарапанное гвоздём слово, означающее женский пол у собак во множественном числе, причём с двумя прописными «с» в начале, видимо от избытка чувств у писца.
Первым отозвался Нарышкин:
– Ну, что я вам говорил! Измельчал, измельчал русский мужик!
– Скорее всего, это предупреждение, – с чуть заметной картавинкой высказался Литвак.
– Китайское. Сто семьдесят пятое, – хмыкнул Нарышкин.
– Как известно, и кое-кто ещё в мировом сообществе тоже так же долго запрягает, – сказал Литвак.
– Долго запрягает – это да, – согласился Нарышкин. – Что касается быстроты езды – сомнительно.
– Отчего же?! Диапазон известный. От Родиона Романовича до Ивана Денисовича…
Между этими двумя крайностями национального характера (покладистым узником сталинского лагеря и решительным студентом-убийцей) и уместились мысли о русском мужике обитателей янтарного особняка, стоящих у перил террасы в виду чёрного «Ниссана-Турино» с крепким словцом, гвоздиком процарапанным по борту.
Буквы изображены были с размахом и угловато, как стрелы молний, чувствовалось, – чертёжник находился в весьма наэлектризованном состоянии, передававшемся теперь и публике на террасе.
Хотя в природе была разлита сущая благодать, воздух наполнялся жаром, пахло алтеем и геранью, – дачники хмурились и нервничали.
Могучий рыжий потомок боярского рода Нарышкиных, чудом сохранившийся в истории как какой-нибудь рододендрон Шлиппенбаха из Красной книги, стучал самодельной суковатой тростью об пол и говорил о природной инертности русского человека, способного только на мелкие пакости соседу наподобие битья стёкол и порчи имущества.
Перебирая чётки в руках, возражал ему не менее яркий представитель Древнего Востока Литвак в обличье иудейского мудреца в облаке седых кудрей, говоря, что, мол, народ, который стал властителем шестой части света, не может не быть по-настоящему смелым и мужественным. Нарышкин с горячностью настаивал: если уж говорить о завоевательном движении народа, то помнить надо прежде всего о его вождях. Именно и только русские князья, а не вязкая этническая масса, могут считаться носителями цивилизации на континенте.
– Несомненно! Сердце русского народа не заинтересовано в империализме, – говорил Нарышкин, – но оно покорно отдаётся на откуп всяким энергичным личностям, в том числе и проходимцам.
Вступила Варя, совершенно оправившаяся от ревнивых потрясений.
Она тоже невысоко оценила темперамент русского народа. Отдала должное его сонливости и даже лени, но «вязкость этнической русской массы» уподобила вовсе не глине, из которой лихие вожди в горниле кровавых битв ваяют каменных болванчиков вроде тысяч воинов китайского императора Цинь, а уподобила скорее тесту в состоянии бесконечного брожения под действием дрожжей анархизма. И подкрепила свой тезис тем, что большинство подлинно русских наших мыслителей не были государственниками, и крайне правые, и крайне левые.
– Анархия – вот суть истинно русского духа! – подытожила Варя.
– Варвара Вячеславовна! – уткнувшись лицом в сжатые кулаки, певуче, льстиво выговорил Литвак. – Позвольте выразить восхищение вашей прозорливостью! – Он сочно поцеловал большие пальцы рук и распахнул ладони, как бы отпуская поцелуй в её сторону. – Скажу более того, в этом брожении бактерии анархизма напрочь уничтожают ядовитую среду для взращивания чувства национальной исключительности.
– И вы полагаете, что это хорошо? – угрожающе стукнув палкой об пол, мрачно произнёс Нарышкин.
– Это очаровательно, Андрей Васильевич! Мы таковы, что, кажется, даже стыдимся того, что мы русские. Нам одинаково чужда и национальная гордость, и национальное достоинство. Бескорыстие и жертвенность, неведомые обитателям Запада, – вот что делает нас величайшим народом в мире!
– Ну что вы заладили, анархизм да анархизм! – не то чтобы картавя, а уже и грассируя, быстрым захлёбывающимся говорком выпалил актёр Глебов в гриме своего героя Иосифа Бродского – в кепочке набекрень и в фуфайке. – Скажите проще – чуй-йство! Эмоция – вот чем живёт душа русского народа!..
Он поднялся из павильона на террасу и подошёл незаметно, так что все, обернувшись, смутились от неожиданности – настолько похож был актёр на своего прототипа. Руки в карманах брюк, голова задрана вверх и глаза величественно полуприкрыты. Лицо было как живое, с настоящими веснушками и шрамиком у брови. Ходил слух, что он не собирался «отслаиваться», решил, к тихому ужасу киногруппы, уехать со съёмок в таком виде. Как выпьет, так и начнёт возвещать о втором пришествии гения, Иосифа Бродского во плоти, объясняя это тем, что он уже стал им за время съемок, они вжились друг в друга, непонятно кто в кого больше и глубже, актёр Глебов в Бродского или Бродский в актёра Глебова…
Публика на террасе раздвинулась, актёр встал в ряд, ухватился руками за перила и, как подобает настоящему поэту, не замечая оскорбительных слов на чёрной классной доске правого борта «Малевича», стремительно скороговоркой с французским акцентом начал читать, завывая:
Мой народ, не склонивший своей головы,
Мой народ, сохранивший повадку травы:
В смертный час зажимающий зёрна в горсти,
Сохранивший способность на северном камне расти[15]…
Варя вскрикнула:
– Перестаньте! Больше не надо! Пожалуйста! Это ужасно!
– Что ужасно? Стихи ужасны? Исполнение ужасно? – произнёс актёр Глебов с чисто московским акцентом.
– Ваше перевоплощение… Слишком натурально! Слишком! Могильным холодком обдаёт…
– Какая вы чуй-ствительная! Ну, давайте, я вас своей фуфаечкой укрою.
– Мне не до шуток!
А Нарышкин в это время, склонив голову и ввинчивая посох в доски пола, сопел и хмыкал, обдумывая услышанное.
Вердикт его был таков.
– Так себе… Конъюнктура чистой воды… Написано в ссылке… Хотел под амнистию попасть… Льстил… Стихи датские…
Возник спор, может ли быть лживой поэзия.
Под аккомпанемент постукиваний палки об пол и шелеста бусинок в чётках Нарышкин с Литваком рассуждали, можно ли оды, застольные экспромты, поздравительные вирши сочинять человеку с лукавым сердцем, или же всё-таки поэзия от самого первого лёгкого прикосновения к ней очищает помыслы смертного…
В противном случае он берёт и пишет явный пасквиль, сатиру, донос…
Жанр невозможно взломать никакому хакеру…
Писать стихи нельзя лживо, как нельзя лживо молиться…
Войти в мечеть, а молиться Христу…
9
Эти литературоведческие речи Варя дослушивала уже с земли, выкатывая из-под козырька террасы свой жёлто-голубой Kawasaki.
– Новый режим газораспределения установила! – крикнула она, задрав голову и растрясая дреды по плечам. – Поеду проверю… Кто смелый? Кто со мной?