За этими невинно-шаловливыми призывами крылся коварный замысел древнего как мир свойства – возбуждения ревности, замутнения воды и, как ещё нынче говорят, разводки.
Варя была почти уверена, что Нарышкин откажется, ибо не признавал «бабы за рулём», но она всё-таки для создания нужного напряжения долго и упорно приставала с нему, меняя интонации от просящих до шутливо угрожающих, готовя почву для последующего втягивания в спектакль Литвака.
– Для езды есть машина. Вон «Малевич» стоит, – возражал Нарышкин.
– Машина, Андрюшенька, для тела. Мотик – для души!..
– Ага! Лучшее приспособление для переброски душ на тот свет…
– Да не может быть! Да я, наверное, ослышалась! Да Андрей Васильевич никак боится?
– Просто я вышел из детского возраста.
Настала пора, по Вариному сценарию, выводить на сцену антипода.
– Да! Мотоцикл – это молодость! Верно, Борис Михайлович? – заговорила Варя, улыбаясь режиссёру как можно более сердечно и ласково.
Литвак задумался. А Нарышкин продолжал ворчать:
– Мотоцикл – это самое глупое изобретение за всю историю человечества.
– Это восторг и восхищение! Правда, Борис Михайлович? – настойчиво обращалась Варя к Литваку, и его наконец проняло.
– Не знаю, не довелось как-то.
Варя воскликнула преувеличенно изумлённо:
– Как!!! Вы никогда не ездили на мотоцикле?!
Талант сценаристки в Варе теперь дополнялся опытом женщин всех времён и народов в рамках любовной интриги.
Искусством сталкивания двух особей мужского пола владеет всякая красивая женщина. Любая из них посвящена и в опасности этой игры, и большинству ведома та грань, за которую не стоит переводить разгорячённых претендентов, если не хочешь стравить соперников до драки, а то и отвратить от себя избранника, раскусившего твой женский замысел и подумавшего о тебе «а нужна ли мне такая». Подобные изящные приёмчики для подогрева интереса к себе испытывала Варя на Нарышкине ещё в Москве.
Придя вечером в их квартирку из офиса, вдруг начинала нахваливать какого-нибудь молодого сотрудника и наблюдала, как «жених» темнел лицом.
«Подействовало. Отлично».
Или звонила с корпоративной вечеринки из тесного окружения мужчин с их громкими голосами, а ночью в постели на расспросы Нарышкина отшучивалась, что особенно «заводило» его.
И потом утром за завтраком невинно рассказывала, как её подругу, которая была на вечеринке с мужем, настойчиво приглашал танцевать красавец из другого отдела. И спрашивала Нарышкина, что бы он сделал в такой ситуации, краем глаза удовлетворённо наблюдая в нём прилив бойцовской ярости.
Будучи опытной интриганкой, с успехом использующей множество приёмов, теперь всё же, при обыгрыше своего мотоцикла, взбегая на террасу, Варя рисковала больше всего, понимая, что удар по Нарышкину сейчас может прийтись и ниже пояса.
Она схватила Литвака за руку и поволокла за собой вниз по лестнице со словами: «Первый раз в первый класс!.. Любая тарелка в конце концов бьётся!.. Начнём сначала, где голова торчала…»
Последняя присказка пришлась на момент надевания шлема на пушистую голову Литвака, смирения его необъятных седых лохм пластиковым колпаком.
«Что опять затеяла эта безбашенная?» – думал на террасе Нарышкин, отложив палку и раскрыв ноутбук на коленях.
Он поглядывал сквозь частокол балясин вниз, на зрелище подготовки к поездке.
Задрожал воздух от частых, слитных выстрелов в цилиндрах «японца», пахнуло доброкачественным выхлопом, словно из баллона дезодоранта.
Мотоцикл оказался плотно зажатым бёдрами Вари, и она похлопала по сиденью сзади себя, приглашая занять место Литвака, и похлопывание пришлось будто бы и по её крепенькой ягодице, так показалось раздражённому Нарышкину, – приглашение получилось двусмысленным, на его взгляд. И вовсе невыносимым для него оказалось следующее за тем действие Литвака в клоунском колпаке, когда он влез на заднее сиденье и обнял Варю сзади, под грудь. Одна надежда оставалась у ревнивца на то, что при езде с этой «бешеной» Литваку будет не до эротических переживаний.
Парочка умчалась в сторону поворота на трассу М8.
10
Нарышкин набрал в строке поиска (загуглил) «вэб-камеры Ирландии». На экране появилось видео его любимого перекрёстка – угол Flit street и Templ lain, послышались звуки английского языка, звон разгружаемых пивных бочек у бара…
Он произнёс негромко, для себя:
– Минус два часа… Значит, в Дублине сейчас ровно девять…
Позади Нарышкина неслышно очутилась Кристина. Она встала за его спиной почти вплотную, а голос её донёсся будто с небес или из глубины телес, что одно и то же, если и тело человека, особенно женское, принять за космос. «Телесно-небесный голос», – подумал Нарышкин.
Прозвучало расплывчато:
– Как ваша спина? Я свободна, если хотите…
Сейчас на Нарышкина этот тихий вкрадчивый голос неожиданно для него возымел обратное действие: не наполнил его теплом, как после глотка хорошего вина, а произвёл в нём какую-то судорогу, досадил до такой степени, что, хотя он и расслышал слова Кристины, но переспросил:
– Что?
И даже угроза прорвалась.
Накопившуюся досаду от выходок Вари в эту минуту он готов был излить на невинную Кристину, что, скорее всего, тоже входило в замыслы лихой мотоциклистки, согласно известному правилу: «Сама тони, но и соперницу за собой тяни…»
Настолько грубо прозвучали слова Нарышкина, что Кристина не решилась повторить сказанное.
Ей потребовалось некоторое время, чтобы убедиться в неслучайности холодного отзыва того, кого она вчера ночью «на прощание» чуть не довела до близости, невольно, в благодарность за позволение остаться здесь, на даче, слишком чувственно прикасаясь, разглаживая и растирая его спину, так что он даже потянулся к ней с объятиями, – только выучка супермассажистки и боль защемлённого нерва пациента не позволили им пройти путь до конца…
Когда Нарышкин оглянулся, чтобы сказать что-нибудь помягче, её уже не было – она имела свойство невидимкой появляться и исчезать, – в дальнем конце террасы она играла теперь в шашки-поддавки со своим сыночком.
Послышалась воркотня «японца» (звук был необычный, деревенские мотоциклы трещали немилосердно, и вид – диковинный для этих мест, как если бы вдруг зебра по селу проскакала).
Ездоки сидели нелепо скорченные.
Литвак почти лежал на Варе, от ужаса у него свело мышцы на руках. Когда мотоцикл остановился и Литвак всё-таки отделился от спасительного торса водителя и встал на ноги, то долго не мог найти застёжку на шлеме.
– Первый и последний раз! – твердил он.
Отдышавшись крикнул:
– Андрей Васильевич, у вас все сценаристки так ездят?
Варя, приседая от смеха, помогла ему избавиться от массивного колпака, после чего, не заходя на террасу, Литвак ушёл к себе в комнату перевести дух, отлежаться, обдумать Варину теорию, высказанную ею, когда на спидометре было 120 километров в час: «Чем больше скорость, тем растяжимее время. Скорость молодит. Добавляет нам дней жизни…», с чем он сейчас был категорически не согласен.
Варя появилась на террасе, пахнущая клевером с лугов, и как бы в продолжение бешеной езды (только теперь в отключке от поршней и коленвалов), грохоча коваными каблуками мотосапог чуть не бегом устремилась мимо Нарышкина к Кристине, порывисто обняла её и стиснула Коленьку. В таком состоянии Нарышкин привык считать её неуправляемой, «безбашенной», то есть лишённой некоего умственного императива.
И вправду, на первый взгляд могло показаться, что по террасе пронеслась шаровая молния, однако более проницательный, нежели Нарышкин, наблюдатель всё-таки смог бы разглядеть в ней и стержень могучего замысла, как вязальную спицу в клубке шерсти с вектором на создание семьи, а в дальнейшем на защиту гнезда.
Других законов для женщины на пике её земных устремлений не существует.
И никаких правил. Только настроение. Какое настроение, такие и правила!..
Сидя перед Кристиной на корточках, восхищённо глядя на неё, Варя спрашивала:
– Тиночка, любите ли вы футбол, как люблю его я?
Кристина робко улыбнулась:
– Просто знаю, что там тоже много бегают.
– Я вам всё-всё объясню. Прямо сейчас онлайн «Реал» – «Челси». Идёмте! Я обожаю футбол!
И она поцеловала сначала Кристину, потом Коленьку.
Сила её страсти была подобна цунами.
Мать с ребёнком словно волной смело в комнату Вари, и скоро оттуда из открытого окна донёсся пронзительный женский ор:
– Го-о-о-о-л-л-л-л!..
«Кошмарная баба!» – подумал Нарышкин.
Было жарко.
Нарышкин уселся в кресло-качалку и до обеда по скайпу совещался с московскими финансистами.
Время от времени перекидывал одну на другую вытянутые ноги в новеньких полуботинках «Marko Polo» из серого оленьего велюра, постепенно расстёгивал пуговицы на рубашке, оголяя розовую грудь. За время пребывания в Окатове и без того светлые норманские брови у него выгорели, можно сказать, исчезли, а человек без бровей не может как следует ни изумиться, ни нахмуриться, так же и лицо Нарышкина казалось недвижным, а его глаза, опушённые белыми, как крылышки моли, ресницами, в отличие от бровей, наоборот, словно напитавшись краской северных небес, превратились из голубых в тёмно-синие…
Он сидел перед экраном в радионаушниках и с микрофончиком у рта, говорил с Москвой и поглядывал между балясин террасы, с интересом наблюдая жизнь обитателей особняка, возрождённого его усилиями и деньгами, а вовсе не романтическими порывами «господина профессора», вписанного в платёжные ведомости кинокомпании «Фильм продакшн» как «художник по специальному гриму».
И отремонтирован особняк был по статье «Расходы на строительство декораций», после чего, преображённый плотниками и столярами-западенцами, он до краёв наполнился, вслед за купеческой и советской, кинематографической сутью, став декорацией не только для режиссёра Литвака в его фильме «Осенний крик ястреба», но и для импровизированного спектакля доктора биохимии профессора Синцова под лозунгом «Слава реституции!».