На мостике через Марков ручей остановилась и, отстегнув кнопку на сумке-рюкзаке, недолго копаясь, достала коробочку с тестами на беременность Clearbleu и высыпала содержимое в ручей. Стайкой рыбок уплыли полоски в свинченных струях ручья неизвестно куда, и уже неважно ей было, в какой цвет они там окрасились, в красный или синий.
Она спешила к Коленьке, на его детский свет и запах, на его милые капризы и злые выходки. Теперь он был единственный её повелитель. Он царил и салютовал деревянной сабелькой, а она укрывала его своей душой, как наседка перьями. Дошло до того, что когда однажды при ночных съёмках Нарышкина не было дома и Коленька оставался у неё, то, устраиваясь под одеялом рядом с ней, он заявил как о деле решённом: «Ты у меня будешь вторая мама».
Если с Кристиной он рос скрытным и диковатым, таскаемым ею по вызовам и поднаторевшим в массаже настолько, что по её просьбе, после «тяжёлых клиентов», разминал ей плечи и лихо проходился кулачками по позвоночнику, питался кое-как, немеряно пожирал чипсы с колой, а всё свободное время не вылезал из компьютера, то с Варей за короткое время превратился в маленького яппи (на ужин выходил в рубашке с галстучком), мог высиживать за столом до двух часов невылазно и научился бегло читать.
Под воздействием мальчика и Варя, что называется, впала в детство. Ей было за тридцать, а она, как десятилетняя, стала махать рукой вертолёту, пролетающему над Окатовом каждый день, вместе с Коленькой упоённо малевала акварелью в детских книжках-раскрасках, вдруг страстно захотела купить большого плюшевого мишку и стала верить в сказки…
В ней открылся дар воспитательницы детского сада с литературным уклоном. Азартно, весело и доступно для мальчика она разбирала построение пословиц, растолковывала их соль, предлагала ему самому сочинить какую-нибудь шутку, например о её любимом мотоцикле. И у них выходило примерно следующее: «На мотоцикл садись и на луну катись…» Не шедевр, но Коленька приходил в восторг и потом целый день бормотал, перебирая слова, пытаясь сложить их красиво.
Или у них начиналась игра «в интонации». И опять Коленька целый день выкрикивал одну и ту же фразу с разными выражениями, надоедая взрослым и радуя Варю. И всегда в их классе звучала музыка из Вариного компьютера – «Детский альбом» Чайковского, Дебюсси, Равеля.
Не зная того сама, Варя находилась в состоянии приёмного родителя в «медовом» месяце усыновления, когда и взрослые и новосёл стараются понравиться друг другу.
Одновременно Коленька бунтовал время от времени, нащупывая границы свободы в новых условиях, что тоже напоминало поведение приёмыша.
Иногда к Варе приходила мысль о собственной несостоятельности как матери. Она собиралась с силами и меняла тактику захватнических действий, ну совсем как в семье с чужим ребёнком.
Просматривалось в её поведении также и нечто криминальное, или, вернее, от близости Коленьки в ней с неимоверной силой разжигалось материнство, и в иные минуты она вела себя как истинная похитительница…
Часть ХIХолодный ветер с юга
Я другому отдана
И буду век ему верна,
Как верна была Муму
Своему Герасиму.
1. На террасе
Слухи о разбитых биоаквариумах профессора, о помешательстве Гелы Карловны проникли и в съёмочную группу, получив продолжение за очередным завтраком в высказываниях режиссёра Литвака. Упоённый киношной фантазией, он преступил правило – в доме повешенного не говорят о верёвке – и назидательно внушал актёру Глебову:
– Твой Бродский тоже три раза попадал в психушку. Эту вот дурнинку в нём, Иван, всё время надо как-то транслировать перед камерой. Веки смеживать. Глядеть вполглаза… Меньше ровности… Рвать, рвать надо образ!
– На разрыв аорты!
– Я не шучу, Ваня! Представь, что тебя заперли в палате с буйными.
– Просто Оська от суда таким образом отмазывался!
– Карательная психиатрия… Иван, ты слыхал о такой?
– А сейчас психи людей расстреливают. Лучше, что ли?…
Ночью похолодало, и мужчины утеплились: актёр был в олимпийском свитере, шея режиссёра Литвака была обмотана мохеровым шарфом, а Вячеслава Ильича согревала подбитая ватином клетчатая рубаха.
Женщин к чаю вышло всего две. Варя куталась в плед. Яркое пончо было на плечах Виты Анатольевны. (Кристина с мальчиком не решалась посещать семейное собрание после отъезда Нарышкина.) И компания, захваченная препирательством режиссёра с актёром, не сразу заметила, как к столу подошла третья – сама виновница погрома в мужниной лаборатории Гела Карловна.
Она несла перед собой на согнутых локтях, словно охапку дров, раскрытый ноутбук. Все умолкли, наблюдая, как она самозабвенно устраивала компьютер на столе, потом под слои бинтов на кисти правой руки засовывала весельце чайной ложки и затем её черенком нажимала клавиши.
Вита Анатольевна заглянула на экран.
Там была выведена таблица котировок виртуальной биржи Forex и предмет инвестиций Гелы Карловны – Nornikel. (В акции были вложены ею скопленные за всю жизнь сто тысяч рублей.)
– Виточка, смотри! Смотри! На шесть пунктов поднялись! – прошептала Гела Карловна с восторженностью маленькой девочки.
А в глазах её при этом мерцал страх, она прислушивалась к чему-то, и бросала тревожные взгляды на сидевших за столом. Голова её была тяжёлая, мысли отсутствовали, но она всё же боялась, что могут узнать, о чём она думает.
После всего случившегося ей стало страшно жить в этом доме. Каждый казался злодеем, только с виду добрым и обходительным. Все будто бы кипели ненавистью, и она страдала от их скрытой жестокости.
Ей было трудно говорить.
Потребовался отдых даже после произнесения нескольких слов о состоянии биржевых котировок.
Она сникла, уронила свои культи на колени, и ложечка упала на пол.
Все продолжали молча смотреть на неё, только Вита Анатольевна решилась действовать.
У Вари, сидевшей за самоваром вместо матери, она потребовала новую ложечку.
Положила сахару в чашку Гелы Карловны и поднесла к её губам со словами:
– Ангел мой! Хотя бы глоточек!
Старинная подруга взялась ухаживать за ней после того, как увидела всю неумелость Вячеслава Ильича в роли сиделки. Напоила Гелу Карловну, утёрла ей губы и подбородок, будто ребёнку. Привела в состояние, приличное для застолья.
Всем полегчало, и в Литваке опять «открылся режиссёрский фонтан». Совершенно не сообразно с присутствием за столом больной, в продолжение своих бурных кинофантазий он принялся вещать, ни много ни мало, опять же о карательной психиатрии, в назидание актёру Глебову рассказывая, как Иосифа Бродского на самом деле погружали в ледяные ванны, будили среди ночи и вкалывали транквилизаторы, а затем заворачивали в мокрую простыню. Высыхая, полотно сдавливало так, что дышать было трудно…
Режиссёр долго не обращал внимания на толчки ногой под столом Виты Анатольевны, отодвигался вместе со стулом, полагая, что ей тесно.
Он не знал о врачебном психиатрическом прошлом Гелы Карловны (его проклятья «убийцам в белых халатах» пусть и косвенно, но адресовались и бедной пенсионерке).
Пытаясь унять его, Вита Анатольевна намеренно громко кашляла, просила передать вовсе не нужный ей сахар (диабет второй степени), довольно громко напевала низким мужским голосом начало романса «Накинув плащ, с гитарой под полою…».
Умолк режиссёр только после того, как она, с его точки зрения, уж совершенно неприлично прервала его:
– А я знаю место, где клюют вот такие рыбины!
И то лишь потому умолк, что лицедей Глебов стал требовать у Виты Анатольевны указания точных координат уловистого места, глупо шутить «у рыбака должны быть стальные нервы и чугунная задница»…
Вскоре после этого трапеза пошла своим чередом, только ложечки позванивали, и в этой тишине могло показаться, будто здесь на террасе под действием сильного ветра с юга сгущался холодок какого-то грядущего ненастья…
2. Смотрины
Солнце вспыхнуло с появлением единых во плоти Антона и Люды. Они встали в дверях со своей взрывной, потрясающей темой (Love, любовь без мягкого знака, или даже так: «любовъ»), держась за руки – молодые, тонкие, почти прозрачные, одетые по-дискотечному: Антон в майке до колен, а девушка в джинсах с надорванными штанинами. Они с трудом выдерживали приличествующую паузу. Улыбки пульсировали на их лицах.
– Это Люда! – произнёс наконец Антон, будто и сам изумлённый появлением этой девушки рядом с ним, поглядел на неё так, будто ещё не до конца верил в обретение этого существа.
Близорукость не позволила Вячеславу Ильичу сразу утвердиться в догадке, что возникшая на пороге девушка – это ЕЁ дочь (почему-то он даже в мыслях не мог называть как-то иначе Александру Ниловну после ночи, недавно проведённой в её постели). Он отложил нож, спешно надел очки и теперь уже ясно увидел ту самую девушку, что на стройплощадке у моста обращалась к Александре Ниловне как к матери.
Она узнала Вячеслава Ильича и приветливо кивнула, как единственному знакомому в этом застолье.
А режиссёр Литвак опять же не без патетики воскликнул:
– Ого! К нам пожаловала сама царица полей! – и загремел стульями, освобождая место для Люды возле себя (получилось также и рядом с Вячеславом Ильичом).
Её почти касательная близость не вызвала в нём никаких поползновений. Он неожиданно смутился, куда-то исчезла его игривость и лёгкость в общении с молодыми женщинами студенческого возраста, коих великое множество собиралось перед ним в аудиториях за десятки лет преподавания.
Он слова не мог сказать, а не то чтобы поощрить девушку улыбкой, шуткой или комплиментом.
Хорошо, что Литвак с обычной для него убеждённостью диктатора и бесцеремонностью прожжённого кинематографиста тотчас принялся обрабатывать Люду на предмет участия в фильме как наездницы, предлагая сняться в эпизоде.