Тут и до Виты Анатольевны дошло, что это та самая девчонка-амазонка, про сомнительное происхождение которой поведал ей озабоченный телегонией мужлан Плоский!
«И в самом деле похожа на нашего профессора», – подумала Вита Анатольевна, глядя то на сияющую Люду, то на мрачного Вячеслава Ильича.
С особой силой подозрения она рассматривала Люду, и девушка не смущалась только потому, что была и без того слишком взволнована.
Став как бы поверенной в делах своей подруги – матери Антона, почти невменяемой, совершенно семейно-аполитичной теперь Гелы Карловны. – Вита пристально следила за каждым движением девушки, выражением её лица, расшифровывая их на предмет её характера и намерений.
– Приятно познакомиться, Людочка! – довольно слащаво произнесла она.
Девушка в страхе приняла её слова за чистую монету. Ответила пылко и искренне:
– И мне тоже приятно…
А несчастная Гела Карловна в это время оставалась в тени, всё так же пряталась за экран компьютера, никла вплотную, и Антон, оставленный, по уговору старших, в неведении о её помешательстве, искал её взгляда, ожидая от матери одобрения, удивлялся её безучастности. Её поведение наводило его на мысль о неприятии Люды. Это огорчало его, хотя он и старался казаться молодцом.
Беспокойство Вари было иного рода. Она переживала сейчас вечное состояние золовок, когда кандидатка в невестки (очередная) при вхождении в семью становилась соперницей в молодом женском влиянии на отца и в грядущем разделе наследства.
– Золушки у нас теперь в рваных брючках на балы ездят? – с беспощадной иронией обратилась Варя к Люде.
– Ой, вы знаете, я Антону говорила, что надо переодеться, но он ни в какую.
В этих словах и тоне голоса почувствовала Варя готовность к подчинению и немного успокоилась…
Курильщиц за столом было две, они давно выработали для себя условные знаки – последовал лёгкий кивок Вари в сторону Виты Анатольевны, и они ушли за перегородку террасы, зажгли сигареты и встали в красивые позы, как это обычно делают большинство женщин при курении.
По дороге прогрохотал тягач с грузом длинных брёвен.
Варя сказала:
– В детстве, лет до десяти, я страшно боялась этих длинномеров. И до сих впадаю в ступор, когда их вижу…
– Ты же на мотоцикле гоняешь! Два колеса! Гораздо страшнее.
– Нет. Это какое-то чудовище! Едет, едет – и конца ему нет.
Пора было говорить о главном.
– Вот ещё нашлись на нашу голову свинарка и пастух, – сказала Вита Анатольевна. – Конюх и лопух… Она ему явно не пара…
– Ничего. Вроде умненькая. И мордашка вовсе не деревенская, вполне себе интеллигентная.
– У Антона был опыт с девушками?
– Две дурочки. По полгода с каждой в его студии на продавленном матрасе. Расходились мирно.
– Если что, я с девчонкой могу разобраться.
– Не надо. Пускай. Очередное приключение у братишки… Перегорит. Главное, чтобы он её в Москву не увёз…
Когда они вернулись за стол, Люды с Антоном там уже не было.
Из-за кромки монитора по-прежнему виднелись испуганные глаза Гелы Карловны. Она с мольбой смотрела на Виту Анатольевну, желая покинуть общество, но не находя в себе решимости для этого.
Вита Анатольевна увела её, словно упрятав под крыло – под своё широкое пончо из верблюжьей шерсти.
3. На мушке
Устроив Гелу Карловну в кресле, Вита Анатольевна умостилась перед ней на низенькой банкетке с шитьём – латать прореху на рукаве, учинённую в борьбе с бестактным Толей Плоским. Комната перешла в распоряжение женщин после того, как аквариумы с брюхоножками, микроскоп и лабораторную посуду Вячеслав Ильич перенёс в башенку Вари, и сам спал теперь там же на раскладушке, а Варя в отсутствии Нарышкина поселилась в его комнате.
Простым прокладочным швом Вита Анатольевна соединяла края разрыва, о чём-то усиленно размышляя, а Гела Карловна, сидя возле большого (от пола до потолка) итальянского окна, укутанная одеялом с головы до ног, смотрела на пустынную дорогу, во двор соседнего дома и ждала, когда покажется на крыльце хозяйка, та, что в воображении Гелы Карловны говорила по-литовски (единственная родная душа здесь, по её болезненному убеждению).
Вскоре до слуха женщин донёсся какой-то далёкий гул, становящийся всё отчетливее, внятнее – как оказалось, это били по дороге восемью костяными молотами Гай и Кагор под управлением Люды и Антона.
Мимо родового имения Антон проскакал, вскинув руку, щедро делясь с сидящими на террасе ощущением свободы и молодости, а у Гелы Карловны от этого сердце задрожало и выступили слёзы на глазах. Сегодняшний сон оказался вещим: ей привиделось, будто бы они с Антоном купались в море.
Вода была цвета бирюзового хрусталя. Они ныряли в масках и, сцепившись под водой, глазели друг на друга, словно два милых морских обитателя. Вдруг меж ними оказалась девушка. Она взяла Антона за руку и увлекла за собой.
В последний миг Гела Карловна заметила на теле девушки чешую и хвост, успела схватить русалку за за скользкий плавник и крикнуть: «Зачем он тебе?! Ты ведь не женщина!..» После чего в рот Гелы Карловны хлынула вода, она стала захлёбываться, тонуть…
Она сбивчиво, заикаясь и всхлипывая, рассказала про этот сон Вите Анатольевне.
– Скользкая… Вся в чешуе… Вырвалась – и всё…
Вита Анатольевна яростно перегрызла нитку (нет смысла жалеть искусственные зубы) и с горячностью театрального человека, насквозь проникнутого патетикой сцены, выпалила:
– Ангел мой, никому нашего Тошеньку мы не отдадим. Клянусь! И это было вовсе не похоже на браваду.
– Нет, Виточка, пусть он будет счастлив.
– И я про то же, милая моя!
– Он один у меня остался.
– Никуда он не денется…
Здесь необходимо сделать небольшое отступление, чтобы заглянуть в душу актёра.
По сути, сейчас в свете итальянского окна сидели два больных человека. Разница недугов Гелы Карловны и Виты Анатольевны состояла лишь в том, что в отличие от шизофрении стихийной, медицинской, актёрское, сценическое расщепление сознания – процесс управляемый. Подобно тому, как веер в руке дамы-зрительницы, будучи раскрытым в начале спектакля, разделённый на десяток лучинок, приобретает цельность по завершении зрелища, так же и лицедей по пути в театр вполне естественен, затем безумствует на сцене и после поклонов тоже быстренько «собирается с мыслями». Беда лишь в том, что пребывание в этом примитивном, общечеловеческом облике для истинного актёра порой невыносимо.
Выспавшись, отдохнув после профессиональной игры, настоящий, природный служитель Мельпомены непременно опять чувствует избыток творческих сил, позволяющих ему немедленно перейти в более радостное состояние, и совершает этот шаг не задумываясь (отсюда бытовое актёрство, столь же мучительное для близких, как и обитание в доме истинно психически ненормального).
И стояние в очереди этот одержимый непременно превращает в свой маленький театрик. И, будучи мужского пола да ещё чуть подвыпивши, гуляя по бульвару, он не может удержаться, чтобы не повыкаблучиваться перед женщинами. И, разговаривая с другом по скайпу, ведёт себя словно перед объективом голливудской кинокамеры…
Вита Анатольевна, как ветеран сцены, тоже постоянно страдала от жгучей потребности «выхода из себя». Нужен был лишь лёгкий толчок извне.
И сегодня такой последней каплей послужило для неё подмеченное сходство облика Вячеслава Ильича с девушкой Людой.
Разбушевавшаяся фантазия такую кашу заварила в душе, что, уже провожая Гелу Карловну с террасы в эту комнату, бывалая актриса начала примерять на себя образ некоей проницательной матроны, большой любительницы расследований всяческих преступлений и не долго думая приступила к его воплощению.
– Вот скажи-ка, подруга, – оглядывая заплату, спросила Вита Анатольевна. – Твой дражайший супруг часто ездил сюда, в эту деревню, в прежние годы, ну, когда хлопотал об этом доме?
– Он передо мной никогда не отчитывался, Виточка, – бессмысленно взирая на танец цифр биржевых котировок, тихо молвила Гела Карловна.
– А когда он всё это затеял? Ну, дом этот решил к рукам прибрать, в каком году?
– Не знаю, Виточка. Не помню.
– Ну, хотя бы примерно? Антон уже тогда появился на свет?
– Да, да! – Гела Карловна оживилась. – Слава говорил, что этот дом будет мне наградой за то, что сына ему родила!
– Сколько сейчас Антону?
– Ой, Виточка, я так утомилась, я не могу…
– Ты поднапрягись. Двадцать есть?
– Нет, двадцать мы ему уже справляли.
– Двадцать один?
– Он с девяносто второго, Виточка. Двадцать четвёртого июня. Да, помню. Слава уехал тогда сюда, начал хлопотать по дому. И Варенька ещё девочкой была, ему телеграмму посылала. Так долго искали адрес этого Окатова. И он на следующий день приехал. В роддом пришёл с огромным букетом…
– Умница!
Накинув починенное платье на кромку китайской ширмы, Вита Анатольевна принялась на подоконнике распутывать провода зарядных устройств и, найдя нужный, подсоединила свой фотоаппарат-мыльницу.
– Пойду по деревне (таким в её сознании отложилось большое село Окатово). Смотри, Гелочка, вот как это будет выглядеть. Гордо так пойду, с фотиком в одной руке, с амбреллой в другой. Как наш профессор – щёлк, щёлк направо, налево – и тросточкой верть, верть…
И перед Гелой Карловной она стала изображать походку Вячеслава Ильича – величественно, высокомерно передвигалась по комнате, пока не заметила, что у её зрительницы зажмурены глаза и плечи подрагивают от сдерживаемых рыданий.
Вита Анатольевна обняла подругу:
– Ты что, обиделась? Ну, извини, милая! Я не хотела. Он у тебя чудесный, замечательный, гениальный!..
Так, укрытая одеялом, и уснула Гела Карловна, уронив на грудь голову с тёмными проросшими корнями крашеных фантазийно-платиновых кудряшек…
4. Весь мир – театр
Вдобавок к пончо Вита Анатольевна опрокинула на себя широченный кулёк вьетнамской шляпы, для поддержки завязала бантиком на выступе подбородка и вышла на фотоохоту.