Свой век на сцене Вита Анатольевна прожила актрисой острохарактерной, именно поэтому ей великолепно удавались выходы в зал. Спускаясь по ступенькам авансцены в запахи, в тепло, в глаза публики, она словно прыгала в бассейн с подогретой водой, обрушивалась на зрителей крайне интимно, за несколько мгновений до этого успевая отсканировать лица и безошибочно встать, склониться, присесть именно перед тем, кто сам бы желал этого. Никогда не возникало заминки в откликах на её реплики, никогда её мимолётные партнёры не помирали от стеснения, но всегда чувствовали свою избранность и долго помнили эти минуты включённости в спектакль, были благодарны актрисе, влюблялись в неё…
Она вышла из дома чёрным ходом незамеченной и скоро уже поднималась на крыльцо магазина «Габо Бероева», ставя обе ноги на каждую ступеньку и ворча:
– Молодых полон дом, а послать некого. В комнатах прибери, полы помой, ковры выбей, а потом ещё «будьте добры, Ирина Матвеевна, кофею в зёрнах»…
В полумраке магазина даже лицо в лицо невозможно было разглядеть в ней притворщицу. Бывшие тут бабы желанно откликнулись на стенания прислужницы:
– Заездили господа…
– Да уж. Чем возить, так лучше погонять…
– У злой Натальи все люди канальи…
Приняли за свою, за чернорабочую, откликнулись сочувственно, и Вите Анатольевне ничего не оставалось, как и дальше жалобить сердечных.
– Молодые все в шажлонгах качаются, – шепелявила она, – либо по лугам прогуливаются. А хозяйка, супружница-то прохвессора, ревёт день и ночь. Самого-то в неверности корит. Мол, тут на селе у няго зазноба имеется… Страсть как страдает… Я ей говорю: не верь, голубушка. Врут всё люди. А она того пуще выть…
Обнародовав сверхидею своего маленького спектакля, Вита Анатольевна, сама того не желая, наступила на старинную общественную мозоль окатовских баб и раззадорила их на откровенные высказывания.
– Люди врать не станут! – закричали с одной стороны. – В подоле Шурка девку принесла. От этого, от московского.
– Перестаньте на бабу наговаривать! В законном браке у неё Людка родилась. С Димкой всю жизнь прожила, – слышалось с другой стороны.
Всколыхнула Вита Анатольевна в душах сельчанок неутолённый интерес к теме появления на свет девушки Люды Грушиной.
Разгорелся старый спор, от кого она у Александры Ниловны.
Одни стояли за то, что Люда законная дочка покойного Димы-хлебовоза, а другие сомневались, не верили, чтобы Шурка, то бишь Александра Ниловна, будучи раскрасавицей, польстилась на такого мехряка, как Дима-хлебовоз, Царство ему Небесное, вспоминали побывку у неё в медпункте купца московского, призывали в свидетели молодую бабёнку, двадцать лет назад бывшую девочкой-разносчицей телеграмм и видевшей «барина» в спальне у молодой тогда медички Шурки Грушиной.
Стоявшие за честное имя Александры Ниловны кричали:
– Ты что, свечу у неё в ногах держала?
А ревнители чистой истины твердили своё:
– Поглядите вы внимательно, да разве похожа её Людка на деревенскую девку? Ум-то уж в неё вложен вовсе не Димин…
Вита Анатольевна ускользнула из магазина незамеченной, и знакомством с этносом весьма довольной.
8. Свежие розы
Из магазина она ковыляла по селу в образе хромой, сгорбленной старухи.
Навстречу, направляясь на ловлю слизняков в тине умских заводей для восполнения потери биоматериала в ходе погрома лабораторных аквариумов, шёл сухой и подтянутый Вячеслав Ильич в панаме и с сачком в руках.
Баночку с питательным раствором несла ассистентка Настя в малиновой шёлковой блузке и чёрных леггинсах, усеянных розами.
Пылкая преданность помощницы уже не раздражала Вячеслава Ильича, но льстила, укрепляла дух и способствовала освобождению от крайне болезненных переживаний измены жены (как решил для себя Вячеслав Ильич) в особо циничной форме – с существом одного с ней пола.
Услышанный встречной беззубой старухой в затрапезном халате отрывок высказываний Вячеслава Ильича был таков:
– Физиология тут умывает руки, Настенька. Хотя я никакой мистики знать не желаю, но иначе как тлетворным духом этого не объяснить. Нет, я понимаю, можно и втроём, да хоть вдесятером. Я отнюдь не ханжа. Свингеры – пожалуйста! По мне так хоть и оргии, но в любом наборе обязательно должно быть мужское доминирование, а когда становишься свидетелем попрания всех биологических закономерностей, и в ком? В собственной жене!..
Они разминулись – Вита Анатольевна в виде престарелой домработницы, и Вячеслав Ильич – натуральный естествоиспытатель в сопровождении трепетной ученицы.
Шаркая подошвами по пыльному гравию, Вита Анатольевна после слов, походя брошенных Вячеславом Ильичом, погрузилась в печальные размышления о чрезмерном самомнении мужчин, о их падкости на молоденьких, но скоро прервала аналитический ход мыслей, ибо её осенило: весьма удобный случай представлялся в отсутствии этого самовлюблённого павлина, токующего глухаря тихонько порыться в его папке с надписью «Моя реституция», в этой сокровищнице актов, постановлений, справок, определений, исков, апелляций, расписок, выписок, свидетельств, договоров, технических паспортов, – такую папку она видела у профессора, помогая переносить вещи в новый кабинет, – авось и до 1992 года можно будет сейчас докопаться.
И она, выйдя из образа, зашагала широко и твёрдо.
9. Точка невозврата
Как всякий интеллектуал, Вячеслав Ильич был подвержен перепадам настроений. Только что рассуждавший длинно и витиевато о природе половых мутаций, он вдруг замолк. Шагал в задумчивости, ухватившись одной рукой за шею. Думая о превратностях женских и мужских взаимодействий, одновременно прислушивался к себе, пытаясь определить, сколь далеко он зашёл в приятии шагавшей рядом с ним девушки-аспирантки после того, как сорвал со стен кабинета картонки с грозными предостережениями «Научное пространство! Не влюбляться! Не ныть!», какова природа его теперешней окрылённости? Что это, лишь особая расположенность мэтра к трудолюбивому, старательному помощнику? Или уже совершившийся тайный сговор их плоти, только по недостатку времени ещё не доведённой до крайне активного состояния?…
После довольно продолжительного молчаливого самокопания, переходя через мост, Вячеслав Ильич вынужден был признаться себе, что, увы, опять он не смог уловить того опасного момента, когда стал погружаться в зыбучие пески очередной привязанности и теперь, похоже, бархан накрывал его с головой…
Новая женщина пришла в его жизнь не далее как через час после того, как он, словно водевильный герой, выпрыгнул из окна спаленки Александры Ниловны, пришёл домой и обнаружил разгромленную лабораторию.
Сидел посреди разрухи на пятках в позе лотоса, окружённый слизняками…
И волосы его, в спешке схваченные резинкой по самым концам, тоже напоминали тогда панцирь какого-то громадного моллюска вроде прудовика.
И брови двигались словно рожки улитки: то одна бровь поднималась, то другая…
Щурился, тщательно рассматривая гибнущий биоматериал, но очков не доставал, и вовсе не по рассеянности, а из возникшего вдруг в ту минуту желания (вот она, точка невозврата!) выглядеть как можно моложе перед Настенькой, помогавшей ему в устранении разгрома.
Он до мельчайших подробностей помнил «момент погружения».
Одна виноградная улитка попыталась удрать из сообщества себе подобных, он сунулся за ней на четвереньках под стол и оттуда попросил Настеньку налить в банку воды для устройства нового жилища подопытных существ.
Аспирантка в это время сметала на совок осколки стекла, была собранна и строга, всё ещё держа в памяти грозные требования на картонках «No falling un love», даже и теперь, когда от самого автора этих строк оставался виден только костистый зад, обтянутый белым халатом. Но быстро перестроилась. На его зов тоже заползла под стол и подала банку.
И он, увидав вблизи её белую руку с тонкой складочкой на сгибе локтя, вдруг припал губами к теплокровной белизне девичьей плоти и будто после сброса балласта словно взмыл на воздушном шаре из пучины безлюбья…
Вячеслав Ильич стряхнул задумчивость и зашагал по тропинке к лесу легко, радостно, одной этой своей стремительностью увлекая за собой Настеньку.
За разговорами не заметил, как вышел к охотничьей избушке, где не так давно пережидал бурю.
Посещение этого лесного убежища счёл унизительным и для себя, и тем более для девушки, взращенной в комфорте столичных жилищ.
Действительно, от решительного шага его удержало в основном чувство эстетическое.
«Как-то некрасиво получится», – подумал Вячеслав Ильич и повернул обратно в село.
Разыгрался-расшалился, то подпрыгивал и срывал кисточку спелой черёмухи, то останавливался, и сачком, похожим на дуршлаг, писал в воздухе, как на доске в аудитории, замысловатую химическую формулу, называя её формулой счастья.
– Хотите, я опытным путём определю, влюблены ли вы, Настенька?
– Ой! Как-то страшно.
– Жаль. Ведь это очень просто. Достаточно взять каплю вашей крови на анализ, и если в ней обнаружится нехватка протеина, то всё! Приговор вынесен!..
Вячеслав Ильич читал стихи, напевал что-то из «Битлз», при всём при том не переставая веточкой берёзы, как опахалом, отгонять комаров от девушки, словно бы обрисовывая контур её головки, плечиков, спины…
10. Момент истины
В отличие от легкомысленных сцен любовной лирики, разыгрываемых на лесной тропинке Вячеславом Ильичом, Вита Анатольевна, пребывающая в это время тоже в состоянии артистического удара, захвачена была действием остросюжетным.
После искромётного лицедейства на подмостках сельмага замысел расследования полностью захватил её. Как бывало на третьем-четвёртом премьерном спектакле, когда сцена сама вылепливала из неё персонаж требуемого свойства, игра приобретала необходимую силу и неуклонно вела к катарсическому потрясению зала…
Любое расследование предполагает преступление.