По убеждению Виты Анатольевны, интересующее её преступление должно было состояться лет двадцать назад, в туманных, на её взгляд, обстоятельствах появления на свет этой Люды.
Классическое прелюбодеяние, рождение незаконного дитяти, бастарда, безбатешника, сколотка (таких появляется на свет несчётное количество) усугублялось кровосмешением (конечно, Антон уже переспал с ней) и тянуло, как полагала Вита Анатольевна, на более тяжёлую статью общественного осуждения и вообще на трагическую развязку…
В своей комнате перед зеркалом Вита Анатольевна сняла бутафорские очки, замотанные изолентой.
Бумажными салфетками наспех счистила грим и, не желая терять время на напяливание шиньона, наголо стриженная, в том же фланелевом халате ринулась в комнату профессора, успев только на пороге скинуть грохотавшие башмаки.
Пространство нового кабинета профессора пересекла на цыпочках. В кипе бумаг быстро нашла толстую папку.
Присела за стол и углубилась в разбор документов.
Не прошло и получаса, как она наткнулась на пожелтевший лист, озаглавленный: «Показание свидетеля».
Ломаным старческим почерком перьевой ручкой на листе было написано, что Матвей Лукич Синцов действительно проживал в селе Окатове, имел торговый дом в два этажа, в 1918 году был арестован и больше в село не возвращался, о чём и сообщил некий Ф. П. Грибов его внуку Синцову В. И. «сего дня 24 июня 1992 года».
Вита Анатольевна произвела в голове мгновенный расчёт, вычтя девять месяцев со дня рождения Люды – 20 февраля 1993 года – и получила день её зачатия с точностью допустимой погрешности.
Всё совпало, никаких сомнений.
Антон и Люда – кровные брат и сестра, а она, Вита Анатольевна, единственная, кто знает об этом…
В упадке сил она откинулась на спинку стула.
«Боже, что ждёт их!»
Ей пришла на память игранная ею пьеса, в которой некий парень женился на родной сестре Хельге, не зная того (она как раз исполняла роль этой сестры).
Когда тайна открылась, девушка утопилась, а парень бросился грудью на меч.
«Затем, конечно, Эдип! – думала Вита Анатольевна. – Там вообще всё было гораздо ужаснее. Сын и мать! И тоже гибель обоих в конце концов».
Перед глазами Виты Анатольевны затем стремительно пронеслись названия фильмов с кровосмесительным сюжетом – «Порок сердца», «Дикая грация», «Прекрасное чудовище»… У всех был плохой конец.
Вспомнилась и Лолита, и бунинская Вера, и страдания одного из братьев Карамазовых.
Да что там какая-то Лолита! А взять Адама и Еву… Лота и его дочерей…
«Хотя здесь, впрочем, уже никакой трагедии, – думала Вита Анатольевна, – если не считать вырожденцами всё человечество от плоти и крови Адамовой и Лотовой…»
Она настолько была захвачена мрачными предположениями, что не слыхала, как к дверям подошёл Вячеслав Ильич, – подошёл тихо, неслышно, вовсе не склонный афишировать своё появление в доме с девушкой.
Дверь распахнулась.
Пропуская Настю вперёд и ещё не видя сидящую за столом Виту Анатольевну, Вячеслав Ильич декламировал из Рембо:
– Июнь! Семнадцать лет! Сильнее крепких вин пьянит такая ночь…
Даже когда Настя уже отступила в сторону и, смущённая присутствием в комнате постороннего человека, отвернулась к стене, он, глядя на неё, ещё не замечал окаменевшую актрису за столом и недоумевал:
– Что так неуверенно, Настюша! Вперёд, милая. Будь как дома.
Повернулся наконец по наводке испуганных девичьих глаз и увидел совершенно дикое существо за столом – лысое, безликое от засветки с улицы. Прикрывшись от солнца козырьком ладони, Вячеслав Ильич стал медленно заходить сбоку, с каждым шагом обнаруживая всё больше знакомого в том, что должно было являться лицом незваного гостя.
Скорее догадался, чем узнал.
– Вы?
Они оба, будучи людьми стремительных реакций (одна – актёрских, другой – логических), на этот раз оказались в несвойственном для себя одинаково судорожном оцепенении.
Но если Виту Анатольевну заклинил примитивный страх разоблачённого воришки, то скованность Вячеслава Ильича была на порядок выше.
Досаднее всего ему было оттого, что кто-то оказался свидетелем его реплики с откровенно интимной интонацией: «Настюша».
После опознания Виты Анатольевны он стал наливаться гневом, уже определённо направленным против неё, как человека, соблазнившего его жену, совратившего её, ставшего (по его мнению) причиной помешательства супруги и разрухи семьи.
В конце концов несанкционированное вторжение в его кабинет тоже взбесило его.
– Что вы здесь делаете? Кто вам позволил? – грозно вымолвил Вячеслав Ильич.
– Извините, я не хотела, – пролепетала Вита Анатольевна.
Краем глаза Вячеслав Ильич увидел, как ассистентка боком продвигается к двери, желая улизнуть.
– Настя, стоять! – скомандовал Вячеслав Ильич. – Если кто-то и должен отсюда выйти, так только не вы.
Вита Анатольевна продолжала сидеть.
– Вам непонятно?
Вита Анатольевна, казалось, собиралась с мыслями, чтобы сказать что-то в своё оправдание.
– Убирайтесь вон! – крикнул Вячеслав Ильич, отбросив попавшийся под руку стул и опять же не позволив Насте выскользнуть из кабинета, успев схватить её за руку.
Встававшая было из-за стола Вита Анатольевна, испуганная этим движением и грохотом, снова села, будто опала.
Брезгливо оглядывая её бритый череп, Вячеслав Ильич процедил сквозь зубы:
– Для нашего с Гелой брака всегда опасность представляли только мужчины, и вот полюбуйтесь, – обращаясь к Насте, воскликнул Вячеслав Ильич, – как низко может пасть с высот либерторианства приличная с виду женщина! Теперь у меня никакого сомнения не остаётся: ваш феминизм – это идейная база болезненных устремлений в половой сфере, и только!
– Мы просто дружили! – пролепетала Вита Анатольевна.
– Вы станете это утверждать даже после того, что я видел в своей постели?!
– Мы обе были страшно утомлены… У нас был такой тяжёлый день… Только поэтому…
Вячеслав Ильич был непоколебим.
– Мне противна ваша изворотливость, лживость… Попрошу встать и покинуть комнату! Надеюсь, вы не желаете, чтобы я бросил вам в лицо ещё и обвинение в воровстве?
– Я ничего не хотела взять у вас, я просто хотела…
Сдавленно-вежливо Вячеслав Ильич процедил:
– Вон…
Поднимаясь на ноги, показываясь во весь рост, Вита Анатольевна рефлекторно, по привычке всех женщин, повела рукой по лбу, чтобы поправить волосы, и только сейчас обнаружила вместо шиньона на голове стерню короткой стрижки.
Она прикрыла голову ладонью, словно шляпкой-таблеткой, и вышла из кабинета, проговорив напоследок:
– Простите, я не хотела…
– Чтобы духу вашего завтра же в этом доме не было!
Её словно бы вытолкнули за порог…
Спешный отъезд Вита Анатольевна объяснила Варе и Геле Карловне вызовом по телефону в связи с аварией в её квартире, протечкой (у неё это часто случалось в Москве).
На ужин она не вышла.
Три шляпных коробки привязала к потрёпанному чемодану на роликах, так что поклажа стала напоминать игрушечный автомобиль, обвешанный запасными колёсами.
Вырвала листок из тетрадки с нумерологическими расчётами, села к раскрытому окну с видом на лес и принялась писать.
«Дорогая Гелочка! Прошло целых полгода с нашей встречи… Кому-то может показаться полжизни, а для кого-то – ничего не значащие и бесполезные дни… Без тебя, ангел мой, время будет тянуться мучительно долго…»
Письмо заняло целую страницу. Лист был сложен и заколот обыкновенной булавкой. Адресат обозначен просто: Геле.
11. Waw!
Утром хозяйке из дома напротив пришлось задворками выводить козу в стадо – улицу за калиткой заняли киношники, животное пугалось огромного экрана-отражателя, необходимого режиссёру Литваку для создания романтической подсветки в сцене-видении проезда Люды на белом коне. В кадре она должна быть охвачена солнцем вкруговую, а пыльная дорога под копытами, согласно художественному замыслу, – напоминать Млечный путь.
Люда уже сидела в седле, в сверкании и блеске множества зеркал. Рабочие выправляли последние изгибы у рельсов съёмочной тележки. Ждали также, когда отъедет с обочины «Форд Универсал», поданный для Виты Анатольевны.
Грохоча по ступеням поклажей, Вита Анатольевна спустилась с крыльца и на пути к машине оглянулась.
Она не ошиблась – с террасы смотрела на неё заплаканная Гела Карловна. В кончиках пальцев забинтованной руки у неё было зажато раскрытое письмо и она махала им Вите Анатольевне.
Не останавливаясь, в оглядку, Вита Анатольевна напутствовала подругу:
– Никогда нельзя распускаться! – кричала она, профессионально удерживая рвущиеся рыдания. – Надо всегда быть в форме… Нельзя показываться в плохом состоянии… Особенно родным и близким. Они пугаются. А враги, наоборот, испытывают счастье. Поэтому, что бы ни происходило, ангел мой, обязательно нужно думать о том, как ты выглядишь!..
И с отсылкой множества воздушных поцелуев села в машину.
…Прощальное письмо её было таково:
«Дорогая Гелочка! Вот так прошло целых полгода с нашей встречи… Кому-то может показаться полжизни, а для кого-то – ничего не значащие и бесполезно текущие дни… Без тебя, ангел мой, время будет тянуться мучительно долго. С тобой же оно летело незаметно. Думаю о тебе и пытаюсь понять, что ты чувствуешь, как относишься ко мне после всего случившегося…
А помнишь, на лекции по аутотренингу у Леви в политехе? Наши взгляды встретились. Я не смогла отвернуться, меня словно приковало к твоим глазам… Ты, такая светлая, улыбчивая, будто студентка, которая не готова к зачету, опустила голову…
Я не могла сосредоточиться для того, чтобы записать хоть строчку из лекции. К моему счастью и сожалению одновременно, лекция все-таки закончилась. Все пошли по домам. Лишь я задержалась возле раздевалки… И тут вижу – спускаешься ты! В это время я надевала шляпу… именно в такой позе я и замерла, промолвив только: „Waw“!