Ты улыбнулась, и на этот раз я опустила глаза…
Да, хочу сказать спасибо твоему мужу. Благодаря ему я нашла в себе смелость написать это письмо. В нем выражено все то, что я так давно хотела сказать…
Ну вот… Теперь ты точно знаешь, кто такая эта „обезумевшая артистка“.
Прости, если принесла тебе несчастье…»
Часть XIIМалый бермудский треугольник
В гараже стоят машины:
Хонды, Бумеры, Форды.
На какой поедешь ты?
1
Все говорило за то, что в истории села Окатова это лето 2014 года останется, ко всему прочему, как лето висцеральной терапии и чудесных преображений изработанных телес крестьянок под пальцами заезжей рукодельницы Кристины.
Кто из баб не побывал у неё хоть раз, тот подвергался презрению записавшихся на курс, а прошедшие через массажный стол хвалились друг перед дружкой найденными у них всевидящими руками Кристины не только обыкновенными невритами и радикулитами, но и диковинными ганглионитами (ганглий – особый нервный узел в суставах). Отступниц укоряли за лень и скупость, всячески нацеливали на прохождение приятных и полезных процедур, что в науке маркетинга называется вирусной рекламой Viral Ad, бывшей основой успешного предприятия Кристины.
Примером такой добровольной популяризации мог бы стать следующий диалог разбитной одноглазой бывшей трактористки-медалистки Ольги Пятаковой и бесславной бывшей скотницы Ирины Горшковой.
– Отсталый ты человек, Ирка! Лузер! В кои веки всё нутро твоё вынут, отрихтуют и обратно уложат как надо, а ты упираешься.
– Чего она тебе глаз-то не отрихтовала, коли такая мастерица? Прочистила бы, или новый вставила.
– Глаз мой не по её части. Она крупную работу делает…
Сейчас та самая Ольга Пятакова (из последней аварии едва живая выбралась, по косточкам собирали) лежала на массажном столе лицом в отверстие подушки, и глядела в пол, словно в лунку на зимней рыбалке, до которой была большая охотница.
Над ней в белом халате нависала Кристина, вся облитая рассыпчатым светом множества фигурных стёкол эркера.
В закутке у входа пила чай, переживая неповторимо томительный момент перехода из нирваны в явь, церковная старостиха Григорьевна.
С градусником под мышкой для определения годности пребывания в тисках сильных рук Кристины сидела стокилограммовая продавщица Нэля, сначала получившая от Кристины отказ на борьбу с её излишним весом при помощи медового обёртывания (узнала из телепередачи), как бесполезную трату времени и денег (предложена была немалая сумма), а потом добившаяся-таки согласия на обычное лечебное воздействие. «Хорошо, хорошо, Кристинушка. Тогда хотя бы поясницу помни. Работа у меня стоячая. Ломит, спасу нет…»
Вдобавок оказалась в их компании ещё и завклубом Светлана Петровна, пришедшая задолго до назначенного срока единственно ради беседы. Она говорила почти беззвучно, как умеют только женщины, – больше губами, чем голосовыми связками, и строго изо рта в ухо, как по ниточке.
Высказывала сомнения, можно ли только с помощью рук производить столь результативное лечение. Не иначе имеются у Кристины помощнички (так иносказательно из суеверия называли в Окатове чертей). Бабам предложено было обратить внимание на странную тихость голоса Кристины. На улыбку столь сердечную, что трудно было выдержать. На её какие-то шаманские ухватки за рабочим столом. На усыпляющее прикосновение её рук… А беганье по утрам…
А сидение на пятках… После всего перечисленного доложено было Светланой Петровной, в плотном сомкнутии трёх голов, что она уже приступила к выяснению таинственных подробностей жизни и деятельности заезжей умелицы.
Вчера, почувствовав себя на столе под руками Кристины будто бы спящей, слишком уж покорно и быстро отдавшейся во власть лекарши, на улице она возьми да и подкати к её сыночку Коленьке с лукавыми расспросами:
– У твоей мамки, Коля, ручки золотые. В институтах-то, видать, недаром учатся.
Мальчик ответил:
– Она у бабушки училась…
– И что это за бабушка у вас была такая умная?
– Она экстрасенсом была! – сообщил мальчик, ещё при жизни бабки отученный ею от таких определений её занятий, как ворожея, гадалка, колдунья…
– А папа-то у тебя есть?
– Он в командировке.
– Давно в командировке?
– У него задание…
– Ну-ну, понятно…
Столь скудных сведений оказалось вполне достаточно проницательным окатовским женщинам, чтобы, и в себе включив парапсихологические способности, которыми в большей или меньшей степени обладают все представительницы этого рода, быстро прийти к выводу, что восхитительная массажистка либо разведёнка, либо вовсе безмужняя, да и то сказать, где это видано, чтобы женщины породы колдуний и ворожей обзаводились мужьями.
А то, как часто бабы видели Коленьку с Варей и почти никогда с родной матушкой, подтверждало другой их вывод о том, что «эти экстрасенсы и на детей-то не особо заточены».[17]
2
Своего первого мужчину Кристина встретила десять лет назад в Питере. Тогда эту восемнадцатилетнюю девушку каждый вечер можно было видеть в пределах метро «Петроградская», реки Карповки и улицы Большой Монетной, то есть близ Смольного института свободных наук, куда она приезжала на лекции по парапсихологии Криса Даффилда после занятий в Первом медицинском.
Уже тогда она, лёгкая, подтянутая не только по причине спортивности, но и студенческого недоедания, выделялась среди сверстниц. Хотя и она по тогдашней моде, когда в одночасье был забыт стиль «милитари» и улицы блистали приторно-сладкими расцветками сверкающих тканей, одевалась в шифон и полиэстер, но не имела главной нарождающейся приметы тех лет – наушников и плейера в сумочке. Вместо этого её полотняную торбу всегда отягчала какая-нибудь книга, а то и две, и ещё одна была в руке или под мышкой, готовая для чтения в любой удобный момент: в вагоне метро, трамвае, на скамейке сквера, в перерыве лекций.
Трактат Даффилда «New energy» («Новая энергетика») Кристина знала чуть не наизусть и однажды после лекции набралась смелости и подошла к автору – бодрому дядечке с застывшей, как на кукле, «американской» улыбкой – за автографом.
Переводчик перехватил её порыв, пользуясь случаем навязался со знакомством и выпросил телефон под предлогом сообщений поклоннице профессора Даффилда о месте его следующей лекции.
Переводчика звали Евгений. Ему было за тридцать. Он был в свитере цвета побегов молодого бамбука, а может быть, даже долларового отлива – светловолосый и розовощёкий, никак не похожий на члена портовой мафии, как оказалось позже, единственно разве что низким, из живота, рычащим голосом, вовсе не соответствующим цветовой гамме, исходящей от него.
Она сразу почувствовала в нём что-то вроде «голубизны», хотя это оказалась элементарная импотенция (невстаниха, как говорят в народе). Она сделала из него полноценного мужчину в первый же сеанс массажа (немного энергетического разогрева и гипнотического внушения).
Он был в восторге. Пристал с расспросами. Выведал её целительские секреты и, на себе испытавший их чудодействие, поразился возможностям использования этих качеств подруги в своих тёмных целях и сразу взялся за устройство офиса для Кристины.
У него была большая квартира в районе Адмиралтейства, но он не захотел «светиться» и арендовал кабинет в частной клинике на Кронверке.
Клиентов находил сам.
Слава о «золотых ручках» Кристины распространилась в кругах его общения, люди там всё были ломаные да стреляные, самый подходящий контингент для массажа.
Начал Евгений с того, что просил Кристину «внедрить информацию» в какого-нибудь посетителя её кабинета. Это были безобидные, порой шутливые внушения: отказ от угощения сигаретой для заядлого курильщика, незапланированный звонок жене прямо с массажного стола, поиск шляпы человеком, который никогда не носил шляп.
И дошло до того, что под руками Кристины и под действием её мысли прямо тут, на никелированном столе с подлокотниками и с подъёмником для ног, один чиновник из питерской мэрии подмахнул миллиардный контракт нужным людям.
Вскоре Евгения нашли застреленным на Елагином острове, и его дружки посоветовали уже беременной Кристине скрыться.
Так она вернулась в Ярославль, а этим летом, попав в Окатово, впервые за последние годы почувствовала себя в совершенной безопасности, с радостью окунулась в народную жизнь, проникнув в самые её глубины – в переплетения мышц, в узлы нервов, в хрящи и костные суставы бойких жительниц этого древнего села.
3
В середине лета на спаде воды Ума начинала строительство плотин для обводнения самой себя, пыталась соединить берега песчаными наносами, сжималась до ширины канавки, через неё доску перекинь – и иди себе посуху. В такую пору обнажались в её крутых берегах валуны, будто бы покрытые изморосью ледникового периода, и угольно-чёрные стволы деревьев, успевшие закаменеть. Песок был на этих пляжах ослепительно белый, прокалённый – чистый кремний! И ни единого комарика. Kawasaki валялся в кустах, в тени, а Варя с Коленькой, затерянные в неоглядной россыпи пляжей, – на самом пекле ногами в воде, для охлаждения.
– А как мне тебя называть? – спрашивал Коленька, играя щепкой с муравьём.
– Как, как. Тётя Варя.
– Но ты же согласилась быть мне мамой, второй мамой!
– Ну, тогда, например, муттер. Это по-немецки.
– Фу! Мне не нравится.
– У финнов мама, значит, – айти.
– Айти, айти, айти… Как собачка.
– А знаешь, Николя, как в Японии называют маму?
– Ямаха, сони, кавасаки…
– Ни в жизнь не догадаешься.
– Ну, и как?
– Хаха!
– Ура-а-а!..
Планшетник заряжался от солнечной батареи, и Варя так же впитывала солнце.
Её большое красивое тело казалось производным от песка.