Жилистый мужик с удочкой вдали на излучине, его собака, не говоря уже о мотоциклетном шлеме под головой Вари, – всё было чуждо окружающему, разве только ещё рождённая луговым маревом прозрачная стрекоза на лопухе перед глазами Коленьки тоже, как и женская плоть Вари, вполне соответствовала этому мирку летнего полдня…
Тело женщины, загорающей лёжа на спине, всегда что-то теряет в красоте, зато всеми своими очертаниями, выпуклостями и впадинами во весь голос заявляет о материнстве.
Не оставляет мысль, что в эпицентре этого невероятно сложного переплетения мышц, нервов в сети кровотоков, примерно в области пупка, упрятан источник вулканической силы, подобный большому взрыву вселенной в момент её возникновения, такой же непознаваемый и непредсказуемый, но в отличие от космического крайне ранимый: одно неосторожное движение крючка из нержавейки – и вместо плодородной почвы образуется пустыня.
Прервать беременность нынче проще, чем потерять девственность. Если девушка становится женщиной раз в жизни, то чистка её пажити может производиться многократно, и для некоторых превращается в рутину.
Впрочем, справедливости ради надо сказать, что многие наши фемины всю жизнь счастливо избегают этой экзекуции и женская доблесть состоит также и в том, чтобы объявить подругам: «Я ни одного аборта не делала!..» Оценят по достоинству, но с удивлением, а то и с подозрением. Это всё равно что вояке похвастаться: «От Москвы до Берлина прошёл – и ни царапины!»
Один лишь раз Варя под действием смертной обиды за измену молодого Нарышкина «легла под нож» в лучшую клинику Москвы с заверениями в полной безопасности и с тех пор из женщины опять как бы превратилась в девушку (если считать, что женщина от девушки отличается наличием у неё ребёнка), может быть, стала теперь даже и вечной девой, наподобие вечного жида, ударившего Христа сапожной колодкой, обречённого за то на вечное скитание, – с той лишь разницей, что в случае с Варей оскорбление святости было нанесено изящным пинцетом и стерильными щипцами.
– Хаха!.. Хаханька!.. Хахуля!..
Неуёмность Коленьки проявилась и в словотворчестве. Он на разные лады озвучивал новое звание Вари. «Вот, научила на свою голову», – думала она с усмешкой, на самом деле переживая глубинную радость от предназначавшихся ей одной звуков детского голоса в значении «мама».
Взявшись было за нагретый солнцем планшетник с намерением набросать для «Осеннего крика ястреба» сцену, где главный герой впервые видит своего ребёнка и берёт его на руки, Варя задумалась, прикидывая, что бы мог испытывать мужчина при этом. Наверное, то же самое, что и женщина, только в меньшей степени. Отцовское чувство, как и мужская любовь, – вторичны, истоком своим имеют чисто женские переживания.
«Материнское чувство и женская любовь – вот источник жизни на земле. И любящая женщина всегда хочет иметь ребёнка, – думала Варя о себе и одновременно о Кристине. – Но женщина, душевно остуженная собственным темпераментом или обстоятельствами жизни, бывает равнодушна даже к уже рождённому дитя…»
Она печатала в планшетнике:
«Материнское чувство столь космично, что даже разрушает границы вида. Кошка может стать матерью для мышки, скворчиха вырастит кукушонка, лосиха выкормит жеребёнка…»
Она думала также, что чувство материнства может распространяться на чужих детей в ущерб родным, как и сама любовь.
И если она, Варя, выросла в тепле и свете безраздельной любви Гелы Карловны, то для Кристины от жара материнского сердца изо дня в день оставалась только зола: по словам Кристины, её мать самозабвенно любила свою школу и своих учеников, домой приходила опустошённой.
«Если Кристина могла и больше не желает, то я желаю страстно, но не могу, – думала Варя. – Если в Кристине, похоже, угасает даже то невеликое чувство материнства, возникшее в её душе после появления Коленьки, то во мне близ Коленьки жажда материнской любви разрастается до каких-то животных пределов…»
Это пугало Варю.
Тревога эта возникла на террасе за завтраком в день знакомства с лошадницей Людой. Именно тогда Варя вдруг со страхом обнаружила в себе признаки похитительницы детей (хищницы).
Люда рассказывала, как в её табуне одна кобыла ожеребилась прямо в стаде, на отгонном пастбище. Пастух не уследил. И пока молодая неопытная мамаша отдыхала после животворящих тягот, в «доминантной Абхазии запустилось материнское поведение» и матёрая особь стала отгонять родную мамочку от жеребёнка. Хорошо, что Люда вовремя обнаружила пополнение. Иначе бы малыш погиб без материнского молока.
Тогда, за столом, Варя с ужасом поймала себя на мысли о сходстве собственного поведения и этой «Абхазии». Даже мелькнуло в голове, мол, не беда, Коленька уже большой, грудное молоко не требуется…
«Боже! О чём я?!.. – ужаснулась тогда Варя. – Аналогия с этой дурацкой кобылой вовсе неуместна. Я просто люблю Коленьку».
И приказала себе выкинуть из головы всяческие смысловые параллели, перестать заниматься самокопанием, что с лёгкостью исполнила и сейчас на пляже, в тени планшетника.
– Хахочка!.. Хахаша!.. Хах!..
Варя лежала и думала, растолковывать ли мальчишке, что «хаха» по-японски, конечно, обозначает женщину, имеющую детей, но обобщённую, в русском значении «мать»… Женщина-мать… Родина-мать…
В замешательстве опять прибегла к уловкам рассудка: «Он любит меня, я воспитываю его и имею право на него… Да, я – хаха! Двоюродная мама!.. Но мать не та, что родила, а та, что воспитала…»
Успокаивала себя, не желая знать высказываний, говорящих об особом значении именно родительницы.
«Мать – кормилица, а кормилица не мать»… «Мачеха добра да не мать родна»…
В приступе чадолюбия она схватила Коленьку в охапку и кубарем, через себя, укатала в воду – под вопли ребёнка и собственные визги.
Они барахтались на мели – скользкие, блестящие на солнце.
Коленька обсыпал её брызгами, пронизанными множеством радуг. Она, стоя на четвереньках, кидалась на него:
– Сейчас я тебя съем!..
Она любила этого мальчика так, что в отсутствии Нарышкина даже плакала в ночи от того, что Коленька не с ней.
Мечтала, как бы она воспитывала его. Каким бы он стал…
Вот он школьник…
В какую бы школу она отдала его в Москве? Музыке бы сама учила, а потом к лучшему педагогу в Гнесинку. У неё столько полезных знакомств!..
Он был бы домашним ребёнком. Никакой армии!..
В мечтах Нарышкин был её мужем, а Коленька – сыном… Нарышкин бы его устроил в платный колледж… Да! Дома бы они говорили только по-английски!..
И сейчас в облаке цветных брызг она готова была затискать мальчика, заласкать, зацеловать…
4
Сеанс массажа состоялся сразу по приезде купальщиков с пляжа – у Кристины выдалось «окно».
Варя скинула халатик, лифчик, легла ничком на свежую простыню высокого медицинского стола и окунула лицо в отверстие подушки.
– Я как пугливый страус, – донёсся из-под стола её голос.
Кристина над ней усиленно тёрла ладонь о ладонь, возгоняя в них жар до степени прокалённой солнцем кожи Вари, так что Варя не ощутила момента касания рук Кристины.
Единым существом с двумя сердцами стали Варя и Кристина.
Лёгкие поглаживания сначала немного насторожили Варю, но быстро успокоили и нечувствительно погрузили в сон (так быстро она не засыпала даже в детстве).
Будто бы снимали кино с её участием уже как актрисы.
На лугу стоял Нарышкин во всём белом, зыбкий как облако. Она шла к нему – он таял и исчезал. Она бежала вслед, догоняла и хваталась за развевающееся белое кашне на нём… Оставалась одна с этим невесомым шарфиком в руках, комкала его, вжималась в него лицом…
Затем действие происходило в вагоне метро (хотя она уже несколько лет не спускалась в подземку). Они с Нарышкиным оказались в дальнем углу. Она стояла спиной к нему, а он обнимал её сзади и по очереди целовал пальцы. Вокруг люди, но они никого не замечали. Его рука проникала к ней под блузку, поглаживала грудь, взвешивала ее на ладони…
Потом привиделась ночь то ли в Египте, то ли в Турции. Она вышла на какой-то каменный балкон, увитый виноградом. Вдруг внизу возникла яркая красная точка – кончик сигареты. Почувствовался запах «Мальборо», любимых у Нарышкина. Стоя под балконом, он приложил палец к губам и улыбнулся – весь в черном, шелковая рубашка глубоко расстёгнута…
Кристина на бытовом минимуме своих сверхчувствительных способностей невольно посылала ей некие сигналы, производившие эффект сновидений.
В плотном телесном единении здесь на массажном столе посредством рук Кристины в Варе невольно возбуждался тот уголок сознания, где помещалось нечто общее для них – Нарышкин.
Что было естественным для Кристины и смутно понятным даже для деревенских баб – её гипнотическое воздействие на клиента, – Варя отторгала разумом, она не верила в запредельное и, пробудившись, источником сладчайших снов сочла запах «Мальборо» внутри массажного стола, куда была погружена лицом.
«Он лежал здесь».
Следующая мысль была такова:
«Она тоже могла возбудить в нём какую-то эротику».
И затем эмоции Вари хлынули по привычному руслу – её захлестнула ревность.
«Было, было между ними что-то! Не могло не быть!..»
И с языка её сорвался вопрос:
– Как ты это делаешь?
Кристина поняла эти слова по-своему и заговорила о релаксе, совершенно не интересном для Вари. Принялась популярно объяснять технику расслабления: сначала отключается сознание клиента (в данном случае это был естественный сон, сваливший Варю после жары и купания). Потом – наложение рук. И затем работа с беззащитной подкоркой – без слов, квантами чувств…
Из всех этих заумных откровений массажистки Варя сделала простой, одномерный и только ей присущий вывод:
«Так вот как она моего „Мартышку“ залучила!..»
Только что бывшие Зитой и Гитой, разошлись женщины после массажа как две тучи с полярными зарядами.
Когда Варя пила чай на террасе и Кристина проходила по коридору, Варя, не глядя на неё, спросила: