– Ты и мысли на расстоянии можешь читать? Как это называется… Телепатия?
Кристина примирительно улыбнулась.
– Не знаю. Не пробовала…
Перед Варей на столе лежал раскрытый ноутбук.
Она вызывала Нарышкина по скайпу.
Отклика всё не было.
Варя глядела в монитор, по-бабьи пригорюнившись.
Её лицо лоснилось от крема.
После третьей чашки чая на лбу вдобавок выступили капельки пота.
А когда до неё донёсся смех Коленьки в комнате Кристины, на глаза навернулись злые слёзы…
Наконец в рамке монитора появилось лицо Нарышкина, и он сказал:
– Можешь поздравить. Судилище – в прошлом. Половина квартиры – моя!
Варя получила укол в сердце этим «моя» вместо «наша» и деланно-восторженно захлопала в ладоши.
Затем он стал жаловаться на боли в спине. Подводил разговор к тому, что надо бы у Кристины проконсультироваться насчёт мази. Потом прямо попросил пригласить её к монитору.
– Её нет дома, – легко солгала Варя.
– Ну, тогда узнай у неё телефон. Я ей сам позвоню.
Добавив в голос как можно больше страстного сочувствия его нездоровью, скроив на лице крайнюю степень сострадания и заявляя о решимости и неоспоримой пользе собственного участия в облегчении его телесных тягот, Варя уверила его, что сама спросит у Кристины рецепт, как только увидит её, и сама передаст ему по Инету.
И тут он перешёл всякие границы:
– А где она?
Оставалось последнее средство для удержания себя в образе прекрасной женщины – резкий перевод разговора на другую тему.
– Знаешь, Дюшенька, тут в храмике такой симпатичный священник! Такой милый седой старичок! Давай обвенчаемся здесь. Это так романтично!
Нарышкин на экране мрачно усмехнулся:
– Палец в колечко – это ничего тебе не напоминает?… Да ещё под присмотром попа…
– Вот взял и всё опошлил…
И она принялась на разные обидные манеры переиначивать его фамилию:
– Мышкин, Норушкин, Покрышкин, Зверушкин, Подушкин, Косушкин, Кадушкин, Золотушкин, Старушкин, Поросюшкин…
– Варенька, уймись, пожалуйста. Ну, нельзя же так сразу – утром развод, а вечером под венец.
– Нельзя, нельзя… Нельзя с открытыми глазами чихнуть, а всё остальное можно!..
Нарышкин сослался на занятость и исчез с экрана.
Мстительно сощурившись, Варя подумала: «Ну и Бог с ним! К мужикам нужно относиться как к котам: не нагадил – молодец!»
Она кипела ненавистью ко всему роду человеческому.
Коленька забежал на террасу, кинулся к монитору.
Послышался голос Кристины: «Иди домой, сынок. Тётя Варя занята».
«Тётя Варя» явилось очередным ударом, смягчённым, впрочем, тем, что ребёнок не послушался матери, льнул к Варе.
Пришлось Кристине прийти за ним.
Из-за стола от Вари повеяло на неё холодом погреба – в душе Вари при виде Кристины все скрепы разнесло в прах. Будто под давлением острых локотков Коленьки онемели колени, и мальчик, бывший последней ступенью сдерживания взрыва атомного реактора, исчез из поля зрения (глаз и души) Вари. Под действием гнева она превратилась в то безумное, страшное и отвратительное (и для окружающих, и для себя) существо, которое называется «баба».
Диким оглушительным голосом она принялась исторгать: «Воровка! Разлучница! Он мой! Мой!», не известно, кого больше имея в виду, Коленьку или Нарышкина.
И когда Коленька осторожно, как из кольца спирали Бруно, выбрался из её мёртвых объятий и прижался к Кристине, она кинулась грудью на стол, зарыдала и стала ударять кулаком по столу (хорошо, что не лбом)…
(Её крики, оскорбления и угрозы: «чтоб ты сдохла», «я готова тебя собственными руками задушить», «таким, как ты, не место на белом свете» – слышала аспирантка Настя через открытое окно кабинета-лаборатории, так что после произошедшей вскоре катастрофы она даже готова была заподозрить Варю в злодейском умысле.)
Варя сорвалась с места и быстрым шагом удалилась с террасы, как скрываются от позора или во избежание ответного удара.
Ни лесная чаща, ни луговые просторы для неё, стопроцентной горожанки, не могли быть убежищем как места непознанные и чуждые.
Она ринулась под навес, к единственному верному другу, кинулась на сиденье, приникла к баку и обняла за фару.
Бензиновый дух воспринимался Варей как запах плоти живого существа, к примеру, лошади.
Минута объятий с «Kawasaki» смирила в ней буйство настолько, что она улыбнулась, чувство стыда испарилось, как речная вода с тела на солнечном пляже.
За эту минуту Варей был прожит, может быть, даже год.
Временной провал был глубоким, всё рухнуло в эту бездну и отзывалось теперь в душе эхом – зыбко, невнятно.
Хорошо, что и Кристине тоже была свойственна отходчивость.
Когда Варя ворвалась в комнату Кристины и обняла её сильно, удушающе искренне, пронизав насквозь любовью и раскаянием, Кристина тоже была уже чиста перед ней душой и тоже плакала.
Оставалось расцеловаться и жить дальше, пока осадками чувств опять не замутится разум, а когда это произойдёт, не дано было знать ни той ни другой.
5
Начало нового счастливого этапа бытия Варя решила отметить очередным катанием Кристины по магазинчикам райцентра Важский. Кристина уселась на мотоцикл радостная и за Варю, и за себя, и за семью. И «мотя» тоже, казалось, бил копытом, вдохновлённый захватом двух пар стройных женских ног. Потрясённый было ссорой своих мам, и Коленька тоже, по-детски стремительно пережив огорчение, выскочил на крыльцо, чтобы спросить разрешения у тети Вари для игры в её ноутбуке, но два ярких, красочных шара мотошлемов весёлыми новогодними игрушками уже скатывались под горку к мостику. Мальчик вздохнул и повалился на диван-качалку рядом с вечной вязальщицей Гелой Карловной, заговорившей с ним о чём-то по-литовски.
Чем быстрее мчалась Варя на мотоцикле, тем собраннее становились её мысли и чувства, как в центрифуге, происходила выжимка всей массы её жизненных ощущений до плотности гена, вбирающего в себя главные сведения о ней, Варваре Вячеславовне Синцовой. Много за ней замечалось выдающихся качеств, отличающих её от других смертных (красота, ум, талант сценаристки), но «улётность» был основополагающим: иногда она даже чувствовала себя как бы отдельной планетой, коварно захваченной гравитацией и постоянно пытающейся вырваться из её цепких лап.
Районный городок, куда они с Кристиной поехали на шопинг, был в пяти километрах от Окатова.
Такого расстояния мало оказалось Варе, чтобы возликовала душа торжеством и вдохновением.
И на обратном пути она решила добрать эмоций. Мотор тянул двоих играючи. Тотчас рывком отзывался на поворот ручки газа.
100… 110… 120…
Дреды из-под шлема Вари хлестали по прозрачному козырьку Кристины, невольно вынуждая её зажмуриваться.
– Какой кайф, Тиночка! – оборачиваясь, кричала Варя.
Даже из вежливости кивнуть не получалось у испуганной Кристины, только здесь, в Окатове, впервые в жизни севшей на мотоцикл и нагруженной к тому же пакетами с покупками.
– Он был байкером – каска, косуха, косынка, а она без «понтов» и тонка, как тростинка… – выкрикивала Варя строчки из любимой песни.
Навстречу ехал лесовоз. Машина стала сворачивать к пилорамам без поворотного сигнала, без этого спасительного проблеска на правом крыле (или Варя, оборачиваясь к пассажирке, проглядела мигание боковой лампочки тягача).
Метров двести отделяло летучих красавиц от «КамАЗа» когда водитель стал поворачивать.
Варя мчалась по свободной полосе. И вдруг, несмотря на то, что нос корабля северных дорог уводило за пределы шоссе в направлении лесопилки, сама асфальтовая полоса вовсе не становилась от этого свободнее, а наоборот, стремительно сужалась. Мах бревенчатого хвоста тягача захватывал всю ширину трассы, длинный воз перекрывал путь мотоциклу, бревенчатый поток всё длился и длился, и сколько Варя не смещалась к обочине, ожидая, что вот-вот откроется просвет, хлысты ползли бесконечно, словно из самого леса, как нить из пряжи.
…Снаряд калибра «Kawasaki» выпущен был с небольшим недолётом, ниже цели, и – железный, проскочил бы между брёвнами и асфальтом, если бы не сидевшие на нём.
Будучи за рулём и впереди, Варя смогла пригнуться к спидометру и вместе с мотоциклом поднырнула под брёвна, а Кристина, вовсе не следившая за дорогой, отдавшаяся на волю Вари, успела только отвернуться, чтобы принять удар хотя бы и виском, но лишь бы не лицом.
Шкурка коры, сучок, дорожка древоточца на смоляной округлости бревна – вот всё, что высверкнуло перед глазами Кристины в последнюю секунду.
И в следующий миг, будь душа её бессмертной и зрячей, то она, подобно игрушечному вертолётику с видеокамерой – дрону, зависнув в нерешительности над этим безвестным перекрёстком трассы М8, могла бы увидеть снятый на «цифру» «КамАЗ», уползающий по узкой вырубке в чащу леса (шофёр за деревьями не увидел произошедшего). Затем зафиксировал бы волоокий объектив телекамеры бездыханный мотоцикл, сидящую посреди шоссе девушку с поникшей головой, какой-то комок ветоши прямо под ней, вразброс лежащие на асфальте кроссовки, знакомые, с разноцветными шнурками и с задниками, сбитыми от бега по просёлочной гравийной дороге…
Затем при студийном просмотре отснятого дроном материала можно было бы увидеть, как сидящая молодая женщина медленно поднимается на ноги и склоняется над «кучкой тряпья», что при наведении резкости тоже становится женщиной.
Подошедшая щупает у распластанной пульс и звонит по мобильнику.
Вскоре в кадр въезжает ржавая крыша старой «Газели» с красным крестом на борту. Человек в белом халате вкалывает в руку лежащей иглу шприца и в тот же миг, будто от недостатка горючего в моторчике, перестают вращаться воздушные винты дрона, вертолётик падает, рассыпаясь в пыль, и девушка открывает глаза…
– Кристиночка, милая, не уходи! – слышит она и через некоторое время едва заметно прищуривается в знак согласия…
6
К вечеру, как всегда, утих ветер, и жалкий «Жигуль» следователя с дрифтом на развороте, отъезжающий от ворот поместья Синцовых, напылил не меньше колонны грузовиков. Закатное солнце в туче песчаной взвеси стало шафранным и словно приблизилось, будто светило не далее как с околицы. Сквозь эту занавесь, смутно различимая, передвигалась Гела Карловна – со своего привычного места на диване-качалке к стайке баб у калитки дома напротив. Она была встречена приветливо-снисходительно, как встречают детей или особ нелюдимых.