Представился хороший повод освободиться от сладкоречивых супругов Бобровых.
Однако кипение возмущённого разума всё не прекращалось.
Увидев на чёрной рясе священника большой серебряный крест, Вячеслав Ильич, никогда ничего на груди не носивший, даже научные награды, называя их висюльками, опять едко усмехнулся: «У всякого свой иконостас».
В это время взгляд его на выходе из беседки невольно скользнул по стене особняка и в окне второго этажа наткнулся на зелёную, как недозрелый банан, порожнюю банку из-под джин-тоника.
И опять она как бы упала ему в руки.
Он вздрогнул, оттого что чёрные ящики на берёзах произвели звуковой пробный залп – громкость тотчас же уменьшили, но Вячеслав Ильич всё-таки покрылся испариной.
Концом шейной косынки вытирая пот со лба, он подошёл к улыбающемуся отцу Лариону мрачнее тучи.
Душевное смятение выплеснулось теперь ещё и на священника.
– Отче… Батюшка… Дьякон… Как там у вас еще?… Иподьякон… Иеродьякон… Отец Ларион… А что если я оставлю всё это людям истинно верующим… А вы мне скажете, как вас по отчеству? – решительно, с напором протягивая руку священнику, говорил Вячеслав Ильич.
Смиренный старец тихо молвил:
– Сергей Валерьевич…
Старого священника ничуть не изумила требовательная просьба хозяина поместья – предвзятое отношение к церкви случайных на его поприще людей давно стало естественным и не поднимало дух на внушения и толкования. Он, как говорится, видел таких особ насквозь и жил среди них мирно.
Уставший, сел на лавочку у въездных ворот, источая из мутноватой голубизны глаз чистую, светлую улыбку.
А Вячеслав Ильич, присев рядом с ним, даже зубами скрипнул во внутренней борьбе с неведомой напастью.
Можно сказать, он закусил удила. Стыд уже зеркально не отражал его в самом себе со стороны и не вынуждал, как прежде, вносить поправки в поведение. Более того, он начал получать удовольствие от своих дерзостей.
Как всякий лишённый душевного покоя, раздосадованный человек неминуемо срывается на пошлости, так и Вячеслав Ильич дошёл в разговоре с отцом Ларионом до того, что высказался довольно плоско, мол, существующая вселенная сама создала себя из ничего благодаря закону гравитации, и Бог ей для этого был не нужен.
– А как же красота? – мягко поинтересовался отец Ларион.
– Красота – это расположение материи в приятных для нас сочетаниях и пропорциях. Гармония проверяется математикой, а не наоборот.
– А как же приятное?
– Это просто сигналы, поступающие в определённый участок мозга, отвечающий за удовольствия…
Недостойно было такого независимого ума, как у Вячеслава Ильича, произнесённое им – по своей потасканности, но он ничего не мог с собой поделать, находясь словно во сне, с сознанием, окутанным пеленой душевной смуты. Сердце его будто обруч сжимал. Какая-то отрава плавала в крови…
А как хорошо, радостно было утром и весь день!
Они с Настенькой более двадцати проб вывели и обсчитали. Сколько смеху было в лаборатории, когда пришёл актёр Глебов с лицом Иосифа Бродского и поразительно натурально изображал нобелевского лауреата, исполнял стихи его голосом, просил научить ухаживать за маской, чтобы жить с нею и после съёмок…
А Вячеслав Ильич прочитал целую лекцию о заморозке мозга с последующим помещением его в новое тело из «геля Синцова»[18].
«Отчего всё вдруг рухнуло? Ужасная авария с мотоциклом? Покалеченная массажистка в больнице?» – думал Вячеслав Ильич, сидя рядом с отцом Ларионом.
Но в этом случае угнетённое состояние должно было настигнуть его ещё неделю назад, а случилось – в этот праздничный вечер…
Мысленно просматривая события прошедшего дня, Вячеслав Ильич опять и опять натыкался на эту банку джина, выпавшую из холодильника, после чего и образовалась тяжесть в груди, томление какое-то одолело…
Подъехал на «Калине» журналист из районной газеты. Машину оставил на другой стороне дороги напротив ворот усадьбы.
В это время звуковые волны из динамиков на берёзах уже вовсю терзали тёплый вечерний воздух вокруг поместья. Отец Ларион будто не замечал нападок нечистых децибелл, послушно под руку с Вячеславом Ильичом прошёл в беседку и уселся между знатных гостей, среди каковых теперь вместе с супругами Бобровыми находились режиссёр Литвак, оператор и актёры первого плана. (Молодёжная часть съёмочной группы предпочла удалиться под сень дискотеки).
Усадив отца Лариона и, передав попечение о нём Варе с Настей, Вячеслав Ильич вышел из пределов своих владений, пересёк дорогу и уселся в малолитражку сельского журналиста.
Наглухо закрыли окна в машине и начали давно обещанное интервью.
2
…Мирок дискотеки был подобен миру Божьему в его довольно мрачных проявлениях. Тут были и свои электрические разряды – стробоскопы рассекали время и пространство, от их вспышек передвижение человека на несколько шагов (прыжков, переворотов) изымалось из действительности; и свой гром – саббуфер, и свои стрелы молнии – раскалённые иглы лазеров метались по стене особняка, и дым-машина исторгала из своей пасти облака СО2, окуривая обкурившихся.
Антон стоял под берёзами за диджейским пультом по колено в дыму, похожий на лешего: аквагрим нашёлся даже здесь, в Окатове, за сотни километров от Москвы, и бледное лицо именинника стараниями Люды было превращено в физиономию лесной нечисти, а густо политые лаком волосы торчали как луковые перья.
Одной рукой Антон вращал «вертушку», заставляя мелодию ускоряться, замедляться или заикаться, а другой рукой двигал рычажки на пульте и время от времени выкрикивал в микрофон что-нибудь вроде:
– Не слушай, что тебе говорят люди. Слушай ро-о-ок!
Перед ним в сочных летних сумерках, в искусственных облаках кишела молодёжь всех окрестных селений, слетевшаяся на призыв активных пользователей группы ВКонтакте «Умские вести». Весь день публиковались там фото Антона, поздравления «с днюхой», давались ссылки на клипы Toxy Fritz, и он, никак не ожидавший такого наплыва публики в глубинном селе, старался вовсю.
Ослеплённый светодиодными лампами, оглушённый звуковым давлением, он не видел в толпе Люду, хотя она по-своему тоже была высвечена и выделена среди сверстниц их повышенным вниманием, как к девушке Toxy Fritza; в тени за берёзами подружки приставали к ней, с восхищением в глазах выспрашивая, когда и как она с ним познакомилась, хвалили его: «Он такой прикольный!», завидовали. (Таким образом, негласно и неопровержимо безо всяких конкурсов красоты создаётся в любом девичьем обществе первая мисс, а в женском – первая леди.)
Она хорошо танцевала, немного, правда, вызывающе, на пределе откровенности и в полном соответствии с наблюдением продвинутых завсегдатаев дискотек: как девушка танцует, такова она и в постели. В городе Поморске, в бытность студенткой сельхозколледжа, её движения были бы расценены даже как скромные, но в патриархальном Окатове на неё смотрели едва ли не с осуждением.
Своими «па» она как бы откликалась на реплики Антона со сцены:
– Экономьте кровати! – кричал он на всё село. – Не заставляйте вырубать леса для их изготовления!
И остановив музыку, заканчивал:
– Спите вместе!
Многоголосым воплем беснующиеся выражали стопроцентную поддержку лозунга.
Уже полтора часа без перерыва развлекал он молодых жителей бассейна реки Умы и наконец сообщил в микрофон:
– Курить не брошу я до гроба, останови меня, попробуй!
Спрыгнул вниз, пробрался сквозь плотный строй тяжело дышащих отроков и отроковиц и протиснулся к обочине дороги.
– А вот и попробуем, а вот и стой!
Его окружили деревенские парни, все как один невысокие, ладные, у каждого мобильник в руке будто кастет (один снимал Антона на видео), бритые наголо, безликие как гуманоиды, гопота – определил Антон по их одежде: тренировочные штаны, дешёвые нейлоновые куртки, кроссовки без шнурков… (Антон уже принадлежал к поколению множества группировок, каждая из которых обзавелась собственным музыкальным стилем, выразив себя в панк-роке и «металле», в шансоне-блатняке и хип-хопе, и одевалась по принципу униформы родов войск).
Под прицелом мобильного телефона явно затевался «социальный эксперимент» на сюжет унижения залётной белой вороны.
– Панкуешь, братуха!
Заводила подёргал за гребень торчащих зелёных волос на голове Антона и сразу же получил удар по руке. Владевший всеми жаргонами улицы, Антон выразился на языке окруживших его.
– Беса не гони!
– Не бычись, Вася. Просто у нас завтра в армию подгон. А ты со своими волосярами нам всю мазу портишь. Служил в армии?
– Нет.
– Каждый мужик должен служить.
– Мужик возит навоз на телеге. Я – музыкант.
– Служить должен каждый!
– Мне чего-то в слуги не хочется.
– А закон?
– Я откосил.
– А за откос не хочешь в нос?
Услыхав рифму, Антон вспомнил слова Люды, мол, у них в Окатове кто только не сочиняет стихи, и у него самого, нынче тоже окатовца, невольно вырвалось:
– Чтоб потом в Инет видос?
Теперь «мужик» ударил Антона по плечу примирительно.
Покурили. Потрепались мирно.
– Музыкант, а ты всё-таки за какую партию? – спросил затесавшийся среди деревенской шпаны Вовка-шофёр.
– За партию искусства.
– А разве есть такая?
– Она всегда была.
– Нет, ты прямо скажи: если америкосы нас оккупируют, для них будешь играть?
– У них своих музыкантов достаточно.
– А если заставят?
– Пока ещё никто не мог меня заставить делать то, что я не хочу.
– Ну ты крутой чел… Замётано… На, выпей… «Прощание славянки» можешь?
Антон кивнул. Он подрабатывал на свадьбах, в ресторанах, в пешеходных переходах и знал вкусы толпы, её стандартные музыкальные предпочтения.
Ему подали гитару.
Он спел.
«Мужик» заплакал. Обнял и приласкал:
– Пацанюра…
Антон выщелкнул окурок за спины бритоголовых, огонёк, как падучая звезда в полосе багрового заката, прокувыркался и угас в мокрой траве.