Девушки обычно бегут к матерям, вжимаются в их мягкие телеса, а если рядом нет родительницы, то – к верной подруге, а если и такой нет, то обнимают собаку, кошку или хотя бы подушку…
Волна горя вынесла Люду на холм к конюшне, в денник к Гаю.
Она обхватила коня за шею, словно спасаясь от провала под ногами.
Уткнувшись лицом в жёсткие волосы гривы, она глубоко вдохнула тепла чистой конской плоти и стала понемногу успокаиваться.
Некоторое время и конь стоял, кажется, даже не дыша, потом тряхнул головой и опять начал хрумкать. Фыркал, замирал, словно прислушиваясь к Людиному сердцу, и тяжело вздыхал.
«Брат…»
Что это такое?…
Она любила этого парня, какая разница, кто был его отец…
Антон был не первым, и если почему-либо не станет постоянным, то будет другой, родословную которого она тоже знать не пожелает – брат не брат, «был бы человек хороший».
Всякая расчётливость, исследование подноготной присущи свахам и кумушкам, но никак не молодой девушке…
«Чем отличается просто любимый от любимого брата?» – думала Люда, обнимая коня.
Антон был тем человеком, который завладел ею полностью.
Самый родной из родных.
На экране тепловизора она видела бы его как большое жаркое солнце. Рядом поменьше – мать. Потом папа Дима. И каким-то еле заметным огоньком спички – этот биологический отец, этот Вячеслав Ильич, неприятный с самой первой минуты знакомства с ним.
Фу, противный даже…
В кипении горестных размышлений впервые ясно поняла Люда разницу между существом, которого можно назвать папой, и человеком, который значится в её жизни как отец.
Поняла, отодвинула обоих в сторону и стала думать о матери.
Ядро несчастья, по мнению Люды, состояло в огласке её «греха»… Это будет как духовная смерть…
На улицу не выйти.
Люда уже на себе испытала ледяное дыхание «мира», убегая от него из Поморска, оказавшись в положении «брошенки».
Объявившись в Окатове с собственным «грехом», с собственной женской тайной, боялась, что эту нестрашную, в общем-то, тайну кто-нибудь раскроет, всё равно что разденут её прилюдно.
А ведь её «грех» ни в какое сравнение не шёл с материнским.
Разоблачение мамы смерти подобно.
Каждая баба села вынуждена будет вновь знакомиться с женщиной по имени Александра Ниловна, совсем не той Шурой Грушиной, к которой привыкли. Половина хороших знакомых отвернутся. Многие будут злорадствовать… Разве только великая распутница бывшая трактористка Ольга Пятакова посочувствует и поддержит: «Блохи кусают, Ниловна, а за что – сами не знают».
Как не знают?
А – за обман! Вот за что.
Двадцать лет ложью жила уважаемая Александра Ниловна. Почётную грамоту за мост получила и от людей поклон. А кому кланялись-то?
Обидно…
Вот и получай…
Это сравнимо с крахом государства, когда начинаются танцы на могилах, пляски на костях, свержение кумиров, люстрация, переписывание истории…
Герои прошлых дней боятся выйти на улицу…
Их дети, такие как Люда, – тоже…
Гладя Гая по жаркой шее под гривой, Люда стала думать, как предотвратить крах матери и обезопасить себя.
Она даже допустила такую мысль, что «нам жить в Окатове, а они, Синцовы, уедут с холодами…»
Да, Люда будет опять страдать, как на стальном мосту через Двину, опять придут мысли о смерти… Зато всё устройство жизни здесь, на восьмисотом километре трассы М8, на крутых берегах в излучине реки Умы, в домике у Маркова ручья, останется по-старому.
«Пока что только мама и я знаем об истине, – думала Люда. – Этот воображала Вячеслав Ильич не знает… Его жена не знает… Варя не знает… Антон не знает… Только я и мама! Так что же я реву?»
Её рыдания были настолько сильными, что конь отшатнулся, попятился.
Не сдерживая животных воплей, Люда убежала на поветь и забралась на сено в их с Антоном гнездо, обложенное попонами и старыми одеялами.
Думала: «Решено! Сегодня же на последнем автобусе уеду к тётке. Пережду там до их отъезда. Всё останется как было».
И зарыдала ещё сильнее, вовсе уже не красиво, с завыванием.
Она не слышала ни музыки из поместья, ни шагов Антона по настилу в проходе денников.
У неё не хватило сил лгать ему.
Она всё рассказала.
Он пришёл в восторг.
Заговорил о расширении любви до её космической сути (растолковывал с помощью английских self @ infinity).
Сравнил их здесь, на сеновале, с Адамом и Евой.
И они опять познали друг друга…
5
Луна белой июньской ночи не светила, а лишь искрила на сельской дороге, блестела на росистых травах и на никелевых дужках в кроссовках Антона.
На подходе к поместью запахло углями из мангала.
У старой берёзы на скамейке сидел отец.
Его густой голос наполнил тишину предрассветья:
Отзвучавшие ночи июня,
Отлетевшие тайны цветенья…
Он усмехнулся, перекинул ногу на ногу и добавил:
Что-то было чужое в безумье,
Что-то было смешное в смятенье…
Память отца всегда удивляла Антона. Там было всё: и отрывки из книг философов, и даты истории в необъятном количестве, подробности биографий учёных от Фалеса и Анаксадора до Пола Мюллера и Гленна Сиборга, нескончаемые стихи – и всё это в самом свежем виде, тотчас готовое для произнесения, в то время как Антон с трудом запоминал даже слова своих песен, хотя ноты заучивал листами в один присест. Вячеслав Ильич отодвинулся, уступая место на скамье рядом с собой, но Антон устроился с краю.
Незаметно любуясь сыном, Вячеслав Ильич вздыхал и покашливал. Кивнув на лохмы Антона, исторгнул из груди:
– Ты как леший, только тины не хватает.
Рука Антона поднялась было, чтобы пригладить волосы, но опала на полпути.
Вячеслав Ильич расплылся в умилении, вспоминая свои юные годы:
– Двадцать два… Сплошной бедлам конца шестидесятых… Пражская весна… Знаешь, под каким лозунгом жила тогда молодёжь? «Залюбим систему до смерти!» Любви было действительно много. Но система оказалась стойкой. Пришлось немало потрудиться…
Отец и прежде вводил Антона в замешательство демонстрацией ископаемых своей памяти.
Ослеплённый нахлынувшими образами, он не замечал, что сегодня смущение Антона, обычно и прежде одолевавшее парня в подобных беседах, имело иную природу и напряжённость.
– Любовь и свобода! Любовь и свобода! – восклицал Вячеслав Ильич, схватившись двумя руками за кромку скамьи, словно боясь перемещения в пространстве. – Затем, конечно же, пацифизм! Ибо любовь и война – вещи несовместимые. Что ещё было в нашем кодексе? Веганство! Трупоед не умеет любить! Со временем я, к сожалению, отступил, чревоугодничал, каюсь… А самосовершенствование с помощью духовных практик? Мы, можно сказать, поколение йоги! Но главное, мы не были рабами Вавилона, делающего из людей винтики… Хотя, конечно, многие потом продались…
Вячеслав Ильич, разогнавший свою мыслительную машину до предельной скорости, не мог сейчас не взять на себя приятный труд несколькими мазками обрисовать и поколение Антона, тем более что сын был не склонен мыслить научно-социально, будучи музыкантом от Бога, с четырёх лет сидящим за клавишами, а затем с гитарами в обнимку и вместо складной речи логика обретший способность к протяжному, мелодичному произнесению слов – пению.
Антон молчал, вынужденный вслед за тирадой о молодёжи, рождённой после войны, слушать теперь ещё и высказанный абрис рождённых в девяностые.
Велеречивым папашей было заявлено, что доминирующей идеи у поколения Антона нет.
Мировоззрение их состоит из философского смога – панка, готического рока, слезливого эмо, сдобренного инди (independent – независимость; всё-таки надо отдать должное любопытству Вячеслава Ильича к подробностям жизни товарищей сына).
А лично Антон, по мнению Вячеслава Ильича, представляет из себя типичного представителя поп-рока, то есть помесь волка с лисицей…
Узнал Антон этой прозрачной июньской ночью в селе Окатове и о том, что свобода не стала иконой его сверстников, – её, свободы, им и такой вполне хватает.
И любовь тоже для них – не самоцель и тем более не средство для обретения свободы.
Государство для них лучше, чем его отсутствие, только и всего.
Вегетарианство – на любителя.
Духовные практики – поверхностны.
В религии преобладают эффектные языческие культы.
А пылкие поклонники православия у них – христанутые…[19]
Надо признать, сильно сказано.
6
Под аккомпанемент блистательных тирад Вячеслава Ильича длился тот момент бытия Антона, когда всё, что составляло жизнь его до известия о кровном родстве с Людой, вытеснялось в прошлое, отделялось чертой от судьбы его и всей семьи, а пустоту в сознании заполняла волна солнечного света, поднимающаяся со стороны развилки трассы М8.
Новые смыслы были невнятны, невозможно ещё было сформулировать возникающие представления, ибо и само солнце ещё было неопределённо белым, новорождённым, словно вырезанным из листа вощёной бумаги.
Лишь первые капли розового распускались в этой ослепительной белизне, и сама белизна брызгами молока расплёскивалась по сонному небу, высвечивая его глубинную суть перистыми облаками…
Стихия света, красок, линий никогда особо не занимала Антона, но звуки, возникающие по мере восхода солнца, слышались им сейчас отчётливо и осознанно, можно сказать, по-музыкальному грамотно (результат многолетней натаски).
Время от времени раздавались гулкие посвисты мухоловки, словно на опушке леса за домом кто-то слегка трогал язычок варгана.
Маленьким треугольником в симфоническом оркестре позванивала пеночка-теньковка.
Свинговал на флейте великий джазист-дрозд.
Саксофонили овцы.
Речь отца напоминала бормотание виолончели в пределах «ре