«Она должна была или сказать мне о дочери, тогда бы я нынче, в этот приезд, вряд ли воспылал к ней желанием, или решительно оттолкнуть меня так же, как это делает лишь сейчас, здесь у порога своего дома, – думал Вячеслав Ильич. – Случайный залёт – это ещё куда бы ни шло, но продолжение романа со мной через двадцать лет в полном моём неведении о дочке – это уже и не любовь вовсе, а что-то противоположное, это будто мне в наказание». Он не спуская глаз с завязок у ворота ночной рубашки Александры Ниловны, так что у неё озноб пробежал по спине и она собрала ворот в горсть, словно для защиты.
– Я не знаю, Леся… Если это правда… Невероятно… Дочь!.. У нас дочь?…
– О чём это вы (на «вы»)? У вас, кажется, уже есть дочь.
– Александра! Ты хочешь помучить меня?
– Нашли мучительницу.
– Что же нам делать?
– Ничего не делать. Старое не ворошить. Жили ведь как-то двадцать лет и ещё проживёте.
– Я просто ошеломлён!.. Было – первая задержка… Вердикт гинеколога… Решение оставить… Вынашивание… Роды… Тяготы бессонных ночей… Детские болезни… Первый класс в школе… И потом много-много дней… В результате – это чудесное создание на коне… И всё – без меня!..
– Вот видите, всё само собой произошло.
– Я должен как-то восполнить…
– Ничего вы не должны.
– Леся! Александра! Александра Ниловна!
– Ну-ну, завеличали…
– Ты же мать моего ребёнка.
– Я мать своего ребёнка.
– Я отец.
– А вы отец своих.
– В ней моя кровь.
– Неизвестно чьей больше.
– Ну, ты хотя бы не отрицаешь, что она всё-таки моя.
– Семя ваше.
– А любовь, Леся? Разве не в любви она была зачата?
– Не помню уж…
– А я всё помню. Я любил тебя, Леся! Да и сейчас…
– Что вдруг примолкли?
– Мы с тобой родные люди!
– Иная родня – до чёрного дня.
– Не кощунствуй, Александра Ниловна!
Вячеслав Ильич примирительно улыбнулся.
– Может, скоро сватами станем.
– Этому не бывать! – яро сверкнули в ответ очи Александры Ниловны.
Она хотела закрыть дверь, но Вячеслав Ильич успел вставить ногу в притвор.
– Ты должна познакомить меня с Людой.
– Кажется, вы и так уже знакомы.
– Как с отцом.
– Она знает.
– Она должна войти в мою семью.
– Это убьёт вашу жену.
Нечего было возразить Вячеславу Ильичу. Он лишь бормотал:
– Я должен помогать… Человек должен знать своего отца…
– Она не без отца прожила.
– Это был чужой человек.
– Самый что ни на есть родной.
– Это какой-то эксперимент у тебя был затеян! Ты устроила свой маленький матриархат. Ну, хорошо. Пусть. Девушка вышла вроде бы с головой. А если бы с пути сбилась?…
Приоткрыв окно мезонина, Люда давно уже подслушивала этот спор и постепенно проникалась к Вячеславу Ильичу сочувствием и пониманием. Была готова полюбить его, когда он стал говорить в пользу сожительства молодых в гражданском браке, даже о возможном вселении их с Антоном в московскую квартиру.
«Всем места хватит».
И досадовала на мать, когда та опять принялась за своё:
– Это убьёт вашу жену.
– Она интеллигентная женщина, – настаивал Вячеслав Ильич. – Человек широких взглядов. Всё поймёт.
Некоторое время под окном мезонина длилось тягостное молчание. Затем послышался голос матери:
– Уродов плодить не позволю!
И стекло в окне мезонина дрогнуло от удара захлопнутой двери.
9
Одна осталась у Люды подружка – кружевная подушка. Она кинулась на неё лицом, обняла, обмяла, окучила.
Суровая мать, как в сказке, вознамерилась запереть девку в тереме у тётки за двенадцать километров от Окатова.
Но в наши дни Иванушке-дурачку не требуется куда-то скакать на коне, чтобы потом ещё допрыгивать до оконца в светёлке.
Коли матушка оказалась недогадлива и не изъяла у дочери «трубу», то молодым и горя мало.
Прижатый бедром к перине, удушенный, звонок мобильника достиг слуха девушки.
Люда вскочила и опять распахнула окно.
Они разговаривали, видя друг друга. Она – сидя на подоконнике, он в своём особняке – стоя на перилах бельведера головой под крышу.
И сейчас они даже руками друг другу помахали.
Первым делом Люда поведала о материнских установках.
Антон обдуманно, деловито и требовательно изложил порядок действий на два дня вперёд.
Завтра – тайные сборы.
Послезавтра – побег в Москву в машине киногруппы.
– Первое время, пока родители здесь в деревне, у меня в студии будем жить, – слышалось в мобильнике у Люды. – У меня много заказов… Минусовки, аранжировки, уроки вокала… Потом, чтобы с отцом не пересекаться, снимем комнату…
О лошадках было всплакнула Люда, но Антон утешил её рассказом о множестве конных клубов в столице и окрестностях – кони там первоклассные.
После окончания разговора Люда всё-таки немного погоревала о Гае и Кагоре, Бурятке и Костроме, как о близких людях, потом слезла с подоконника и, скинув праздничное платье, повалилась в постель, уже нагретую солнцем нового дня…
Эпилог
Живущий взахлёб человек чрезмерно внимателен к самому себе, к своим потребностям и капризам.
Он презирает людей, не видит их в упор, а если и любит, то для собственного удовольствия.
Пьянящее чувство полноты бытия не вечно. Обычно оно отпускает под действием болезни, и, как ни странно, освобождение от упоения жизнью несёт не меньшую радость, чем пребывание в услужении прихотям.
Перелом в судьбе Вячеслава Ильича случился в день показа в клубе Окатова фильма «Осенний крик ястреба».
После бессонной ночи, полной разрушительных переживаний, когда с него, узнавшего о своём нечаянном отцовстве, словно после удара по яблоне, осыпались плоды его «великих» деяний и он остался стоять на ветру голый, лишённый всяческой привлекательности, – он потерял чувство реальности.
Его захватило убеждение, что достаточно поговорить с Людой, повиниться, пролить слезу раскаяния – и его жизнь опять будет складываться из череды очаровательных переживаний любви и велений его научного призвания.
Когда первый раз Люда на кучерском месте в раскрашенной повозке с гостями кинопраздника пронеслась мимо поместья на тройке, Вячеслав Ильич не успел добежать до дороги, чтобы остановить и присоединиться, а там, улучив момент, и поговорить с новоявленной дочерью.
На обратном пути тройки он стоял на обочине с поднятой рукой, голосуя будто в попытке поймать такси.
Кони промчались мимо.
До крайности раздосадованный, в третий раз Вячеслав Ильич заступил дорогу лошадям, вцепился в сбрую, был проволочён с десяток метров по гравийной дороге. И когда вроде бы достиг желаемого, когда соскочившая с козел Люда подбежала к нему, помогла подняться и принялась отряхивать его костюм, глядя ему в глаза пронзительно и страстно – в состоянии ужаса, он лишь улыбнулся – и потерял сознание…
Инсульт оказался неглубоким. Только язык немного заплетался да нога онемела.
И лечение было соответственным – скоро, после серии уколов, сделанных умелыми руками бывшего окатовского фельдшера и «военно-полевой жены» Вячеслава Ильича – Александры Ниловны Грушиной – он встал на ноги…
Подступала осень.
Сентябрь на севере был жаркий. Весь месяц пахло тленом, будто в сенокос, а потом похолодало. И в один из дней начала октября к листопаду вдруг стал подмешиваться снегопад.
Прогуливаясь после завтрака, Вячеслав Ильич шёл по селу и ловил на ладонь и последние листья, и первые снежинки.
Хрупкие листья крошились в горсти, снежинки таяли…
Во всём чувствовалась пора упадка и неопределённости, удивительно соответствующая теперешним летам, положению среди людей и самоощущению Вячеслава Ильича.
Он шёл, подволакивая ногу и опираясь на палку для селфи, зная, что стёганый китайский пуховик делает его похожим на гигантский моллюск – кракен, обитающий в коралловых рифах Бенгальского залива; на ногах у него погромыхивали бахилы для любителей подлёдной рыбалки (он заказал их, чтобы и в самом деле испробовать прелесть зимнего лова), а голову его венчала излюбленная вязаная шапочка с помпоном и с отверстием для хаера. Не в его правилах было бы даже в тисках недуга обойтись без чего-нибудь вызывающе яркого в одежде – нынче шарф цвета морской волны, в два замаха обмотанный по вороту и всё же не избывший этим своей длины, бил кистями на уровне коленей по подолу синтетического одеяния цвета черепашьего панциря.
Сухие листья и снежная крупа, скатываясь по пуховику Вячеслава Ильича, производили тонкий звон, похожий, как ему казалось, на отдалённый смех детворы. Он утирал платком бледное лицо и улыбался умиротворённо. Болезнь вынудила его снизойти до отторгаемого им прежде чувства любви ко всем людям. Снизойти с высот, где острота другого чувства под этим же названием пьянит и зачаровывает – пасть на самое дно любви с её дымкой и туманностью, даже некоторой прохладой в тишине вечного покоя и с тихим, едва слышимым детским смехом где-то далеко-далеко…
Он всё так же не мог оторвать взгляда от каждой красивой женщины, но уже только лишь любя, а не вожделея и с изумлением осваивался в новизне этого чистого чувства, распахнувшего перед ним весь простор человеческой души…
Встречая теперь людей, с коими прожил всё лето, он вновь открывал их для себя как незнакомцев, теперь уже не проносясь мимо с насмешкой в сверкающем взоре, а медленно проплывая в своих шаркающих бахилах, не сводя со встречных улыбчивых влажных глаз.
Относясь к той категории человечества, которая, как говорится, продаёт душу дьяволу ради земных радостей, точно зная, что Господь, если он есть, их простит, Вячеслав Ильич для гарантии всё же не ходил в храм и не бил там показательных поклонов – столь нерушима была его вера в вечный покой на том свете, если он существует, и в милосердие Творца, если тот в самом деле Творец, а не расчётливый ремесленник…
Супруга его, Гела Карловна, наоборот, каждый день приходила к храму и не один час высиживала на паперти. Она подружилась с отцом Ларионом, они подолгу беседовали, он приглашал её внутрь церкви, со всей богословской основательностью доказывая, что её принадлежность к лютеранству не закрывает перед ней двери в православие, но Гела Карловна была непреклонна. Подкладывала подушечку на скамейку и начинала орудовать спицами.