– Вот те раз! – сказал мистер Паффет. Он попытался выставить ее, но миссис Раддл твердо вознамерилась выяснить, что здесь так долго обсуждают. Она решительно встала у двери, уперев руки в боки.
Кирк перевел свой бычий взгляд с Питера на потолок, где обнаружил поразительное явление: кактус, парящий в воздухе словно Гудини, без видимой поддержки.
– Да, – сказал Питер. – Вот он где. Но не трогайте приемник, или я не ручаюсь за последствия. Полагаю, именно там кактус находился в 21:05 в позапрошлую среду, поэтому Селлону и удалось увидеть часы. Это называется реконструкцией преступления.
– Преступления? – переспросил Кирк.
– Вам нужен был тупой предмет, которым можно ударить высокого мужчину сзади и сверху. Вот он. Им можно проломить череп быку – если правильно приложить силу, вот так, например.
Кирк снова посмотрел на горшок.
– Гмм… – произнес он медленно. – Мило… но хорошо бы иметь доказательства. Когда я осматривал горшок, на нем не было ни крови, ни волос.
– Конечно не было! – выкрикнула Гарриет. – Его протерли.
– Когда и как? – спросил Питер, резко повернувшись к ней.
– Не раньше минувшей среды. Позавчера. Ты только что нам напомнил. В среду утром прямо на наших глазах – мы все сидели и наблюдали. Это Как, Питер, это Как!
– Да, – подтвердил он, улыбаясь в ответ на ее возбуждение. – Это Как. Теперь мы знаем Как – значит, знаем и Кто.
– Слава богу, наконец мы что-то знаем, – сказала Гарриет. В данный момент ее мало волновало и Как, и Кто. Она торжествовала, увидев гордую посадку головы Питера, который улыбался ей, слегка покачиваясь с пятки на носок. Работа закончена – и, в конце концов, поражения не было. А значит, не будет больше жутких снов о скованных и сломленных людях, бредущих по пустыне среди колючих кактусов в поисках чего-то забытого.
Но викарий, не будучи женой Питера, воспринял все иначе.
– Вы утверждаете, – потрясенно произнес он, – что когда Фрэнк Крачли полил кактус и вытер гор шок… Но это ужасное умозаключение! Фрэнк Крачли поет у меня в хоре!
Кирк, казалось, был доволен.
– Крачли? А это уже кое-что. У него был зуб из-за сорока фунтов… Он решил рассчитаться со стариком и жениться на наследнице… Двух зайцев одним тупым предметом, а?
– На наследнице?! – воскликнул викарий, снова остолбенев. – Но он женится на Полли Мэйсон – сегодня приходил насчет оглашения брака.
– Это очень печальная история, мистер Гудакр, – сказала Гарриет. – Он был тайно помолвлен с мисс Твиттертон, но он… тссс!
– Вы думаете, они были заодно? – начал Кирк, а затем внезапно осознал, что мисс Твиттертон находится с ними в комнате.
– Я нигде не могу найти вашу авторучку, – серьезным извиняющимся голосом сказала мисс Твиттертон. – Надеюсь, что… – Тут она уловила странное напряжение в атмосфере и заметила, что Джо Селлон с открытым ртом смотрит туда, куда все остальные смотреть избегают. – Боже правый! Какая необычайная вещь! Как же дядин кактус туда забрался?
Она ринулась прямо к радиоприемнику. Питер поймал ее и оттащил.
– Это вряд ли, – загадочно бросил он Кирку через плечо, отводя мисс Твиттертон к тому месту, где, окаменев от изумления, стоял викарий.
– Так, давайте по порядку, – сказал Кирк. – Как именно, по-вашему, он это обделал?
– Если этот капкан был расставлен в вечер убийства, к 18:20, когда ушел Крачли (тут мисс Твиттертон сдавленно пискнула), то, когда Ноукс пришел, как всегда, в половине десятого, чтобы включить радио и послушать новости…
– А он пришел, – вставила миссис Раддл, – точно, как часы…
– Почему тогда…
Гарриет пришло в голову возражение, и, что бы Питер о ней ни подумал, она должна была его высказать.
– Но, Питер, неужели кто-нибудь даже при свете свечей мог подойти к радиоприемнику, не заметив, что над ним нет кактуса?
– Я думаю… – начал Питер.
Тут резко распахнулась дверь, ударив миссис Раддл по локтю, и вошел Крачли. В одной руке он нес торшер, а зашел, судя по всему, чтобы захватить что-то по дороге на улицу, к фургону, потому что он крикнул кому-то невидимому за спиной:
– Ладно, я возьму и потом закрою!
Он успел поравняться с радиоприемником, когда Питер спохватился:
– Что вы хотите, Крачли?
Его тон заставил Крачли обернуться.
– Ключ от радио, милорд, – быстро сказал он и, все еще глядя на Питера, поднял крышку.
На миллионную долю секунды мир замер. Затем тяжелый горшок обрушился, как цеп, сверкнув на солнце. Он скользнул в дюйме над головой Крачли, побелевшего от ужаса, и разбил на тысячу звенящих кусочков стеклянную колбу лампы.
Тогда и только тогда Гарриет поняла, что все закричали, и она в том числе. Потом на несколько секунд воцарилась тишина, а над головами, сверкая, раскачивался по дуге большой маятник.
– Не подходите, падре, – предостерег Питер. Его голос прорвал напряженную тишину. Крачли повернулся к нему со зверским лицом.
– Черт! Проклятый хитрый черт! Как ты узнал? Чтоб ты сдох – как ты узнал, что это я? Я тебе горло перегрызу!
Он бросился вперед. Гарриет увидела, что Питер приготовился драться, но Кирк и Селлон поймали Крачли в прыжке, когда тот выскочил из-под смертоносных качелей. Он вырывался, задыхаясь и рыча по-звериному:
– Пустите, чтоб вас! Я до него доберусь! Расставил на меня капкан, да? Да, я его убил. Старый козел меня надул. И ты тоже, Эгги Твиттертон, чтоб тебе пусто было! У меня отобрали мое! Я его убил – и ни за грош!
Бантер тихо поднялся, поймал раскачивающийся горшок и остановил его. Кирк произносил:
– Фрэнк Крачли, вы арестованы…
Остальные слова потонули в бешеных воплях арестованного. Гарриет отошла подальше и встала у окна. Питер не двигался. Он предоставил Бантеру и Паффету помогать полицейским. Но даже при их содействии те не сразу сумели выволочь Крачли из комнаты.
– Боже мой! – сказал мистер Гудакр. – Это отвратительно! – Он подобрал свои стихарь и накидку.
– Держите его! – взвизгнула мисс Твиттертон, когда борющиеся прокатились мимо нее. – Какой ужас! Не пускайте его! Подумать только – я ведь думала, что мы близки! – Ее личико исказилось от ярости. Она побежала вслед за ними, потрясая сжатыми кулаками и потешно выкрикивая: – Зверь! Животное! Как ты мог убить бедного дядю!
Викарий обернулся к Гарриет:
– Простите меня, леди Питер. Долг велит мне быть с этим несчастным молодым человеком.
Она кивнула, и он вышел из комнаты вслед за остальными. Миссис Раддл, не дойдя до двери, увидела свисавшую с горшка леску и остановилась во внезапном озарении.
– Ишь ты! – торжествующе воскликнула она. – Экая странная штука. Она точно так висела, когда в среду утром я пришла прибраться перед трубочи стом. Отцепила да на пол бросила.
Она оглянулась в ожидании похвалы, но Гарриет была уже не в силах что-либо комментировать, а Питер так и стоял неподвижно. Постепенно миссис Раддл осознала, что момент для аплодисментов прошел, и удалилась. Затем от группы в дверях отделился Селлон и вернулся в комнату. Его шлем сидел набекрень, а мундир был разорван у ворота.
– Милорд, я прямо не знаю, как вас благодарить. Теперь я оправдан.
– Все в порядке, Селлон. Этого достаточно. А теперь ступайте, будьте другом.
Селлон вышел. Повисла пауза.
– Питер, – сказала Гарриет.
Он огляделся кругом и увидел в окно, как волокут в четыре руки все еще сопротивляющегося Крачли.
– Иди сюда, возьми меня за руку, – попросил он. – Эта часть работы всегда меня угнетает.
Эпиталамий
I. Лондон: публичное покаяние
Булава:
Тебя, братец, недаром зовут
милосердным человеком, соседушка.
Кизил:
Верно, я по своей воле и собаки бы
не повесил, а тем более человека[312].
Превосходные детективные романы, которыми мисс Гарриет Вэйн неизменно радует сердца любителей убийств (см. рецензии на задних обложках), обыкновенно заканчиваются на высокой ноте. Мистер Роберт Темплтон – знаменитый, хоть и эксцентричный сыщик – в последней главе эффектно разоблачает убийцу и быстро удаляется со сцены под гром аплодисментов. Занудную работу по подготовке дела к суду он оставляет другим.
В реальной жизни, как выяснилось, все происходит иначе. Знаменитый сыщик, наспех затолкав в себя хлеба с сыром (да и то он едва смог съесть – настолько был погружен в мысли), провел остаток дня в полицейском участке, давая нескончаемые показания. Показания дали и жена сыщика, и его слуга, а потом всех троих бесцеремонно выставили, пока показания давали трубочист, уборщица и викарий, после чего полиция была готова, если все пойдет хорошо, посвятить ночь записи показаний арестованного. Еще одним приятным сюрпризом стал запрет сыщику покидать страну и вообще куда-либо уезжать, не предупредив заранее полицию, поскольку следующим этапом должна была стать серия повесток в суд. Вернувшись из полиции, семейство сыщика обнаружило в доме двух констеблей, которые фотографировали, измеряли и собирались изъять радиоприемник, латунную цепь, крюк и кактус в качестве вещественных доказательств A, B, C и D. Эти предметы составляли теперь всю обстановку дома, не считая личных вещей хозяина: Джордж и Билл закончили работу и отбыли на своем фургоне. Их с трудом удалось убедить не забирать приемник, но на этот раз закон все же восторжествовал. В конце концов полиция ушла и оставила хозяев вдвоем.
Гарриет оглядела пустую гостиную, как ни странно, почти ничего не чувствуя. Сесть было не на что, кроме подоконника, и она уселась на него. Наверху Бантер запирал сундуки и чемоданы. Питер бесцельно мерил шагами комнату.
– Поеду в Лондон, – вдруг сказал он, вскользь посмотрев на Гарриет. – Не знаю, захочешь ли ты со мной.
Это было некстати, потому что по его голосу было непонятно, хочет он, чтобы она поехала, или нет. Она спросила:
– Ты останешься там на ночь?
– Вряд ли, но мне надо повидать Импи Биггса. Так вот в чем загвоздка. Сэр Импи Биггс был ее адвокатом, когда ее саму судили, и Питер не был уверен, как она отреагирует на упоминание его имени.
– Его хотят пригласить обвинителем?
– Нет, я хочу, чтобы он был защитником. Естественно. Что за глупый вопрос.
– Крачли, конечно, нужен адвокат, – продолжал Питер, – хотя сейчас он не в состоянии что-либо обсуждать. Но его уговорили согласиться на адвоката. Я на этого адвоката посмотрел и предложил привезти Бигги. Крачли не надо знать, что мы имеем к этому отношение. Может быть, он и спрашивать не станет.
– С сэром Импи нужно встретиться сегодня?
– Лучше бы сегодня. Я ему позвонил из Броксфорда. Он в парламенте, но может повидать меня, если я зайду после прений по какому-то биллю, в которых он участвует. Боюсь, для тебя это будет слишком поздно.
– Ну, – сказала Гарриет, твердо решившая быть благоразумной во что бы то ни стало, – я лучше поеду с тобой. Потом мы можем переночевать в гостинице, если хочешь, или в доме твоей мамы, если там есть слуги, а если ты предпочтешь остаться в своем клубе, то я всегда могу позвонить подруге или взять свою машину и поехать в Денвер вперед тебя.
– Находчивая женщина! Тогда поедем в город, а там посмотрим, как пойдет.
Кажется, ее готовность приспосабливаться его успокоила. Он вышел наружу и занялся машиной. Со второго этажа спустился взволнованный Бантер:
– Миледи, как вы хотите распорядиться тяжелым багажом?
– Я не знаю, Бантер. Во Вдовий дом мы его, конечно, взять не можем, а если везти в Лондон, то там его негде оставить, разве что в новом доме, а мы туда, наверное, еще не скоро переедем. И тут я его оставлять не хочу, за ним некому присматривать, раз нас здесь какое-то время не будет. Даже если его светлости – то есть нам – придется покупать какую-то мебель.
– Совершенно верно, миледи.
– Вы, наверное, не знаете, что, скорее всего, решил бы его светлость?
– Нет, миледи, с сожалением должен сказать, что не знаю.
В течение двадцати лет без малого все планы, о которых знал Бантер, включали в себя квартиру на Пикадилли, и он в кои-то веки растерялся.
– Вот что, – сказала Гарриет. – Пойдите к викарию и от моего имени спросите миссис Гудакр, нельзя ли нам на несколько дней оставить багаж у нее, пока мы не решим, как быть. Тогда она сможет отослать его за наш счет. Придумайте какое-нибудь объяснение, почему я не пришла сама. Или найдите лист бумаги, я напишу записку. Мне лучше быть здесь, вдруг я понадоблюсь его светлости.
– Прекрасно вас понимаю, миледи. С позволения сказать, думаю, что это великолепное решение.
Уезжать, не сказав Гудакрам au revoir[313], было, наверное, очень нехорошо. Но помимо того, что могло понадобиться или не понадобиться Питеру, Гарриет пугала мысль о расспросах миссис Гудакр и стенаниях мистера Гудакра. Бантер, вернувшись с сердечной запиской и согласием супруги викария, доложил, что мисс Твиттертон сейчас тоже у священника. Гарриет возблагодарила небеса за то, что отделалась от визита.
Миссис Раддл, казалось, исчезла (на самом деле она и Берт с шиком пили чай в обществе миссис Ходжес и еще парочки соседей, охочих до новостей с пылу с жару). Только мистер Паффет задержался, чтобы с ними попрощаться. Он не навязывался, но, когда машина выехала в переулок, внезапно выскочил из-за соседских ворот, за которыми, похоже, мирно покуривал.
– Хотел только удачи вам пожелать, м’лорд и м’леди, и надеюсь, мы вас здесь скоро опять увидим. Правда, вам тут не так уютно было, как вы надеялись, но ежели вы из-за этого невзлюбите наш Пэгглхэм, то не мне одному будет жалко. А ежели пожелаете трубы как следует починить или другую какую работу – дымоходы чистить, приколотить чего, – только скажите, а я уж с радостью сделаю.
Гарриет от всей души его поблагодарила.
– Есть одно дело, – сказал Питер. – В Лопсли на старом кладбище стоят солнечные часы, сделанные из нашей трубы. Я напишу сквайру и предложу ему новые часы взамен. Могу я сказать ему, что вы заедете за старыми и проследите, чтобы трубу вернули на место?
– Будет сделано, пожалуйста, – ответил мистер Паффет.
– И если вы узнаете, куда попали остальные трубы, дайте мне знать.
Мистер Паффет с готовностью обещал сообщить. Они пожали ему руку и уехали, а он стоял в переулке, жизнерадостно размахивая котелком, пока машина не повернула за угол.
Около четырех миль они проехали в молчании. Затем Питер сказал:
– Я знаю одного архитектора, который неплохо справится с расширением ванной. Зовут его Типпс. Он простой парень, но хорошо чувствует исторические здания. Он перестраивал церковь в денверском поместье, а подружились мы с ним лет тринадцать назад, когда ему не повезло найти у себя в ванной труп[314]. Черкну ему пару строк.
– Кажется, он то, что надо… Значит, ты не невзлюбил Толбойз, как выражается Паффет? Я боялась, что ты захочешь от него избавиться.
– Пока я жив, – ответил он, – туда не ступит нога никакого хозяина, кроме нас с тобой.
На этом она успокоилась и больше ничего не стала говорить. В Лондон они приехали к ужину.
Сэр Импи Биггс вырвался со своих прений около полуночи. Он радостно и дружески поздоровался с Гарриет, а уж Питера приветствовал как старого друга, почти родственника, поздравив затем обоих, как полагается, с законным браком.
Хотя больше эту тему не обсуждали, как-то само собой стало понятно, что о ночевке Гарриет у подруги или отъезде в поместье в одиночку речи не идет. После ужина Питер просто сказал: “Ехать пока смысла нет”. Они завернули в кинотеатр и посмотрели “Микки-Мауса” и учебный фильм о тяжелой металлургии.
– Так-так, – сказал сэр Импи. – Стало быть, вы хотите, чтобы я взялся кого-то защищать. Видимо, речь о той истории в Хартфордшире.
– Да. И предупреждаю заранее – шансов у защиты мало.
– Не важно. Нам и раньше доводилось вести совершенно безнадежные дела. Если вы за нас, то мы, уверен, сможем дать славный бой.
– Я не за вас, Бигги. Я свидетель обвинения. Королевский адвокат[315] свистнул.
– Только этого не хватало. Тогда зачем вы нанимаете адвоката обвиняемому? Откупаетесь от совести?
– Более или менее. Дело это вообще довольно гнилое, и нам бы хотелось сделать для парня все возможное и так далее. Мы явились туда прямо из-под венца, как с картинки, а потом началась эта свистопляска, и местные бобби ничего не могли понять. И мы вмешались, не снимая шелковых перчаток, и уличили бедолагу, у которого ни гроша за душой и который не сделал нам ничего плохого, только сад окучивал – в общем, мы хотим, чтобы вы его защищали.
– Вы бы лучше начали сначала.
Питер начал сначала и дошел до конца, прерываемый только въедливыми вопросами старого адвоката. Времени на это ушло много.
– Ну, Питер, и прелестную же свинью вы мне подкладываете. Включая признание вины подсудимым.
– Он сказал это не под присягой. Потрясение – нервы – я его запугал нечестным трюком с кактусом.
– А если он повторил это в полиции?
– Вынудили, засыпав вопросами. Не станете же вы волноваться из-за такой мелочи.
– Но есть цепь, крюк и свинец в горшке.
– Кто сказал, что их туда поместил Крачли? Может, старина Ноукс так развлекался.
– Но он полил кактус и протер горшок.
– Пустяки! По поводу метаболизма кактусов мы имеем только частное мнение викария.
– А от мотива вы тоже можете избавиться?
– На одном мотиве нельзя построить обвинение.
– Можно – по мнению девяти присяжных из десяти.
– Ну хорошо. Мотив был еще у нескольких человек.
– Например, у этой вашей Твиттертон. Мне намекнуть, что она могла это сделать?
– Если вы полагаете, что ей хватило бы мозгов сообразить, что маятник обязательно пройдет строго под точкой подвеса.
– Гм. Кстати. Предположим, что вы не приехали. Что тогда сделал бы убийца? Как вы думаете, что произошло бы?
– Если убийца – Крачли?
– Мм, да. Он, должно быть, ожидал, что первый человек, который войдет в дом, найдет тело на полу гостиной.
– Я это продумал. Если б все шло как обычно, этим человеком стала бы мисс Твиттертон, у нее был ключ. Крачли ею помыкал как хотел. Помните, они ведь встречались по вечерам на кладбище Грейт-Пэгфорда. Ему ничего не стоило бы узнать, собирается ли она навестить дядю на неделе. Если бы она сообщила о таком намерении, он бы принял меры – отпросился бы на часок в гараже по личному делу и повстречал бы мисс Твиттертон по дороге к дому. Если бы миссис Раддл додумалась рассказать мисс Твиттертон, что старый Ноукс исчез, все было бы еще проще. Она бы первым делом посоветовалась с дорогим Фрэнком, который все знает. А еще лучше – все произошло бы почти так, как и произошло: миссис Раддл приняла все как должное и ничего никому не сказала. Тогда Крачли пришел бы в Толбойз, как обычно, в среду утром, обнаружил (к своему удивлению), что не может попасть в дом, взял ключ у мисс Твиттертон и сам бы нашел тело. В любом случае он оказался бы на месте преступления первым – с мисс Твиттертон или без нее. Если бы он был один – очень хорошо. Если нет – отправил бы ее на велосипеде за полицией, а сам бы в это время убрал леску, протер горшок, вытащил другую цепь из дымохода и в целом придал бы комнате невинный вид. Уж не знаю, почему он засунул цепь в трубу с самого начала, но, возможно, Ноукс застал его врасплох, когда он ее заменил, и ему пришлось быстро от нее избавляться. Вероятно, он решил, что там ее никто не найдет, и не стал суетиться.
– А если бы Ноукс зашел в гостиную между 18:20 и девятью часами?
– Тут он рисковал. Но старый Ноукс был “точен как часы”. Он ужинал в 19:30. Солнце село в 18:38, а комната темная и с низкими окнами. После семи часов туда можно было зайти в любой момент – скорее всего, он ничего бы не заметил. Но вы обыграйте это как хотите.
– Должно быть, утро после вашего прибытия было для него не из приятных, – сказал сэр Импи. – Если, конечно, обвинение справедливо. Странно, что он не пытался убрать цепь после того, как преступление открылось.
– Пытался, – возразила Гарриет. – Он приходил три раза, когда в доме были грузчики, и весьма недвусмысленно пытался выставить меня из комнаты, чтобы я осмотрела какие-то консервы. Один раз я вышла и встретила его в коридоре на полпути к гостиной.
– А! – сказал сэр Импи. – И вы готовы подтвердить это под присягой. Вы двое почти не оставляете мне шансов. Если бы вам, Питер, было на меня не наплевать, вы женились бы на женщине поглупее.
– Боюсь, в этом отношении я эгоист. Но вы ведь возьметесь, Бигги, и сделаете что можете?
– Да – чтобы сделать вам приятное. Подвергнуть вас перекрестному допросу будет одно удовольствие. Если придумаете какие-нибудь неудобные для себя вопросы – дайте знать. А теперь уходите. Я старый стал, мне пора в постель.
– Ну вот и все, – сказал Питер. Они стояли на тротуаре, слегка дрожа от холода. Было почти три часа ночи, ветер обжигал. – Что теперь? Ищем гостиницу?
(Какой тут правильный ответ? Вид у него был одновременно усталый и беспокойный – в таком состоянии почти любой ответ будет неправильным.) Она решила рискнуть:
– Далеко ли до поместья Денверов?
– Чуть больше девяноста миль, скажем, девяносто пять. Хочешь поехать прямо сейчас? Можем взять машину, к половине четвертого уже выедем из Лондона. Обещаю не гнать, ты сможешь поспать в дороге.
Чудесным образом ответ оказался правильным. Она сказала:
– Да, поедем.
Они поймали такси. Питер назвал адрес гаража, где оставил машину, и они покатили по безмолвным улицам.
– Где Бантер?
– Поехал поездом, чтобы сообщить, что мы можем немного припоздниться.
– А твоя мама не будет против?
– Нет. Она меня сорок пять лет знает.
II. Denver Ducis[316]: сила и слава[317]
– А мораль отсюда такова, —
сказала Герцогиня…[318]
И снова Большой северный тракт, миля за милей, через Хатфилд, Стивенидж, Балдок, Бигглсуэйд, на северо-восток до границы Хартфордшира. Той же дорогой они ехали четыре дня назад, а сзади сидел Бантер, а под ногами у него лежали две с половиной дюжины портвейна, завернутые в одеяло. Гарриет почувствовала, что засыпает. Однажды Питер дотронулся до ее руки со словами: “Вот поворот на Пэгфорд”. Хантингдон, Чаттерис, Марч – еще севернее и восточнее, и ветер с горького северного моря все резче дует по широкой равнине, и впереди в холодном небе встает серый отсвет, возвещающий зарю.
– Где мы сейчас?
– Въезжаем в Даунхэм-Маркет. Только что проехали Денвер – настоящий Денвер. До поместья Денвера еще около пятнадцати миль.
Машина проскочила сквозь город и повернула прямо на восток.
– Сколько времени?
– Начало седьмого. Я старался ехать в среднем тридцать пять.
Теперь Топь была у них за спиной, и местность становилась более лесистой. Когда взошло солнце, они скользнули в крошечную деревушку с церковью, и часы на башне пробили четверть.
– Denver Ducis, – сказал Питер. – Он медленно пустил машину по узкой улице. По освещенным окнам было видно, в каких домах мужчины и женщины поднимаются на раннюю работу. Из одних ворот вышел мужчина, пригляделся к машине и дотронулся до шляпы. Питер ответил на приветствие. Теперь они уже выехали из деревни и мчались вдоль низкой стены, над которой нависали высокие лесные деревья.
– Вдовий дом с другой стороны, – сказал Питер. – Быстрее ехать через парк.
Они въехали в высокие ворота. В рассветных сумерках виднелись сидящие на столбах каменные звери с гербовыми щитами в лапах. При звуках клаксона из сторожки у ворот выбежал мужчина в рубашке, и ворота закрылись.
– С добрым утром, Дженкинс, – сказал Питер, остановив машину. – Простите, что бужу вас так рано.
– Не извиняйтесь, милорд. – Сторож обернулся и крикнул через плечо: – Мать! Тут его светлость!
Он был немолод и говорил с фамильярностью старого слуги.
– Мы вас ждали в любой момент, и чем раньше, тем для нас лучше. Это ведь наша новая ее светлость?
– В точку, Дженкинс.
Кутаясь в шаль и приседая, из сторожки вышла женщина. Гарриет пожала руки обоим.
– Разве так, милорд, надо вводить невесту в дом? – с упреком спросил Дженкинс. – Мы во вторник в вашу честь в колокола звонили, а к приезду собирались вас встретить как положено.
– Я знаю, знаю, – сказал Питер. – Но я ведь с детства ничего не мог сделать как положено. Кстати о детях: как мальчики?
– Мальчики хоть куда, спасибо, милорд. Билл на той неделе получил сержантские нашивки.
– Удачи ему, – с чувством произнес Питер. Он выжал сцепление, и они двинулись по широкой буковой аллее.
– От ваших ворот до дверей, кажется, миля?
– Около того.
– А оленей вы в парке держите?
– Держим.
– А павлинов на галерее?
– Боюсь, что да. Все как в книжках.
В дальнем конце аллеи вырисовывался большой дом, против солнца казавшийся серым, – длинный палладианский фасад со спящими окнами, а за ним трубы, башенки, беспорядочно расположенные крылья – странные, прихотливые побеги архитектурной фантазии.
– Он не очень старый, – извиняющимся тоном сказал Питер, когда они свернули, оставив дом слева. – Не раньше королевы Елизаветы. Ни донжона, ни рва. Замок рухнул много лет назад, за что ему спасибо. Но начиная с того времени у нас представлены образцы всех худших стилей и парочка лучших. А уж Вдовий дом – это безупречный Иниго Джонс[319].
Гарриет, сонно спотыкавшаяся на лестнице безупречного Иниго Джонса, следуя за высоким лакеем, услышала на площадке стук каблуков и восторженные вопли. Лакей вжался в стену, и мимо него пронеслась вдовствующая герцогиня в розовом халате. Седые косицы развевались, а на плече, цепляясь что есть сил, сидел Артаксеркс.
– Дорогие мои, как я рада вас видеть! Мортон, подите разбудите Франклин и сейчас же пошлите ее к ее светлости. Вы, должно быть, устали и умираете с голоду. Какой кошмар, несчастный молодой человек! Милая, у вас руки ледяные. Надеюсь, Питер не гнал сто миль в час, утро ужасно холодное. Мортон, вы что, не видите, Артаксеркс меня царапает? Снимите его сию минуту, глупый вы человек. Я вас положу в Гобеленовой комнате, она теплее. Господи! Да я словно целый месяц вас обоих не видела. Мортон, скажите, чтоб немедленно подавали завтрак. А тебе, Питер, нужна горячая ванна.
– Ванны, – сказал Питер. – Настоящие ванны – это, несомненно, хорошо.
Они прошли по широкому коридору с акватинтами на стене и двумя-тремя столиками в псевдокитайском стиле королевы Анны[320], на которых стояли вазы “розового семейства”[321]. У двери Гобеленовой комнаты стоял Бантер, который либо очень рано встал, либо вовсе не ложился, потому что одет он был с безупречностью, достойной Иниго Джонса. Франклин, тоже безупречная, но несколько взбудораженная, прибыла почти в ту же минуту. До слуха донесся живительный звук льющейся воды. Герцогиня поцеловала их обоих и велела им делать что хотят, а она не собирается их беспокоить. Дверь еще не успела закрыться, а они уже слышали, как она энергично распекает Мортона за то, что тот не идет к дантисту, угрожая ему флюсами, периодонтитом, заражением крови, несварением и полным комплектом вставных зубов, если он не перестанет вести себя как ребенок.
– Вот, – говорил Питер, – один из приличных Уимзи – лорд Роджер, он дружил с Сидни[322], писал стихи, умер молодым от изнурительной лихорадки и так далее. Это, как видишь, королева Елизавета, она тут частенько ночевала и едва не обанкротила семью. Портрет приписывают Цуккаро[323], но это не он.
С другой стороны, герцог того же времени написан действительно Антонисом Мором[324], и это лучшее, что можно о нем сказать. Он из нудных Уимзи, и скупость была его главной чертой. Эта старая ведьма – его сестра, леди Стейвсакр, которая дала пощечину Фрэнсису Бэкону. Ей тут делать нечего, но Стейвсакрам сейчас нужны деньги, и мы ее выкупили…
Лучи предвечернего солнца косо падали сквозь длинные окна галереи и выхватывали то синюю ленту ордена Подвязки, то алый мундир, освещали тонкие руки кисти ван Дейка, играли на пудреных локонах Гейнсборо и вдруг бросали яркий отсвет на чье-то суровое белое лицо в обрамлении мрачного черного парика.
– Тот жуткий тип скандального вида – это… я забыл, который герцог, но его звали Томас, а умер он около 1775 года. Его сын безрассудно женился на вдове чулочника – вот она. Похоже, по горло сыта сплетнями. А вот и блудный сын – взгляд как у Джерри, правда?
– Да, очень похоже. А это кто? Такое странное лицо – лицо визионера. Симпатичное.
– Это младший сын, Мортимер, он был безумен как шляпник и основал новую религию, с единственным адептом в своем лице. Это доктор Джервейс Уимзи, декан Св. Павла, принял мученичество при королеве Марии. Это его брат Генрих – в день восшествия королевы Марии на престол он поднял ее штандарт в Норфолке. Уимзи всегда отлично удавалось служить и нашим и вашим. Это мой отец – похож на Джеральда, но выглядит лучше… А это Сарджент[325] – портрет тут висит только поэтому.
– Сколько тебе здесь, Питер?
– Двадцать один. Полон иллюзий, из кожи вон лезу, чтобы выглядеть умудренным. Сарджент меня раскусил, черт бы его побрал! Здесь Джеральд с лошадью, это Фёрс[326]; а внизу, в жуткой комнате, которую он зовет своим кабинетом, есть портрет лошади с Джеральдом кисти Маннингса[327]. Это мама кисти Ласло[328] – первоклассный портрет. Написан много лет назад, конечно. Правда, ее характер может передать разве что киносъемка. Ускоренная.
– Я от нее в восторге. Когда я перед обедом спустилась вниз, она была в зале – мазала Бантеру йодом нос, поцарапанный Артаксерксом.
– Этот кот всех царапает. Я видел Бантера – он был сильно смущен. “Слава богу, милорд, цвет снадобья весьма нестоек”. Маме негде развернуться в небольшом доме. Штатом прислуги в усадьбе она командовала с блеском, ее смертельно боялись. Ходит легенда, что она лично утюжила спину старому дворецкому, когда тому прострелило поясницу. Но сама она говорит, что это был не утюг, а горчичники. Ну что, ты осмотрела всю Комнату ужасов?
– Мне нравится их разглядывать, хотя я сочувствую вдове чулочника. Еще я хочу побольше про них узнать.
– Тебе надо найти миссис Свитэппл. Она экономка и знает их всех как облупленных. Я лучше покажу тебе библиотеку, хотя она оставляет желать лучшего. В ней полно ужасного мусора, а хорошие вещи не каталогизированы. Ни отец, ни дед никак ей не занимались, и на Джеральда надежды нет. Сейчас там возится один старичок. Мой четвероюродный брат – не сумасшедший из Ниццы, а его младший брат. Беден как церковная мышь, так что торчать тут ему весьма по нраву. Он старается как может и действительно много знает об антиквариате, но очень близорук и метода у него никакого, к тому же не способен сосредоточиться на чем-то одном. Это большой бальный зал – он действительно очень хорош, если только ты в принципе не против помпезности. Отсюда неплохой вид на галереи и садовый пруд, который выглядел бы более выразительно, если бы фонтаны работали… Эта дурацкая штука среди деревьев – пагода сэра Уильяма Чемберса, а вон там крыша оранжереи… Смотри, смотри! Вот! Ты настаивала на павлинах – не говори, что тебя ими не обеспечили.
– Ты прав, Питер, – все как в книжках.
Они спустились по большой лестнице, прошли через холодный зал со статуями и затем по длинной крытой галерее – в другой зал. Когда они остановились перед дверью, украшенной классическими пилястрами и резным карнизом, их догнал лакей.
– Вот библиотека, – сказал Питер. – Да, Бейтс, что такое?
– Мистер Леггатт, милорд. Он хотел повидать его милость – срочно. Я сказал, что он уехал, но ваша светлость здесь, и он спросил, не уделите ли вы ему минуту.
– Это, должно быть, насчет той закладной, но я ничего тут не могу поделать. Ему нужен мой брат.
– Он очень хочет поговорить с вашей светлостью.
– Ну… хорошо, я приму его. Гарриет, ты не против? Это ненадолго. Осмотри библиотеку. Ты можешь обнаружить там кузена Мэтью, но он совершенно безобиден – только очень застенчив и слегка глуховат.
Библиотека с высокими стеллажами и нависающей галереей выходила на восток, и сейчас в ней было уже почти темно. И тихо. Гарриет бродила, наугад снимая с полок тома в телячьей коже, вдыхала сладкий, душный запах старых книг и улыбалась, заметив над одним из каминов резную панель, где по выпуклой гирлянде из цветов и пшеничных колосьев сновали убежавшие с герба мыши Уимзи. Большой стол, заваленный книгами и бумагами, принадлежал, как она решила, кузену Мэтью. Посередине лежал наполовину исписанный дрожащим старческим почерком листок – видимо, фрагмент семейной хроники. Рядом на пюпитре стояла толстая рукописная книга со списком хозяйственных расходов за 1587 год. Гарриет несколько минут изучала ее, разобрав такие пункты: “на 1 пару подушек краснаго сарацинскаго шелку для покоев моей леди Джоан” и “2 фунта весу натяжных крюков и 3 фунта гвоздей на то ж”. Затем она продолжила свою экспедицию, пока не свернула в дальний отсек библиотеки и не наткнулась вдруг на пожилого джентльмена в халате. Он стоял у окна с книгой в руках, и фамильные черты были так заметны – особенно нос, – что она не усомнилась в том, кто перед ней.
– Ой! – сказала Гарриет. – Я не знала, что тут кто-то есть. Вы ведь… – У кузена Мэтью конечно же есть фамилия, сумасшедший кузен из Ниццы был, как она вспомнила, наследником после Джеральда, Питера и их потомков, значит, они должны быть Уимзи. – Вы ведь мистер Уимзи? – Хотя, конечно, он с тем же успехом может быть полковником Уимзи, сэром Мэтью Уимзи или даже лордом Каким-нибудь. – Я жена Питера, – добавила она, объяснив свое присутствие.
Пожилой джентльмен очень мило ей улыбнулся и поклонился, слегка махнув рукой, словно говоря: “Будьте как дома”. Он был лысоват, седые волосы очень коротко подстрижены над ушами и на висках. Она решила, что ему лет шестьдесят пять. Предоставив таким образом комнату в ее распоряжение, он вернулся к книге, а Гарриет поняла, что он не расположен беседовать, а также вспомнила, что он глух и застенчив, и решила его не беспокоить. Пять минут спустя она подняла взгляд от стеклянной витрины с миниатюрами и увидела, что он покинул свой пост и теперь разглядывает ее с маленькой лестницы, ведущей на галерею. Он снова поклонился, и цветастые полы халата исчезли из виду в тот самый момент, когда кто-то включил свет в другом конце библиотеки.
– Сидите в темноте, о леди? Прости, что так долго. Пойдем, выпьем чаю. Этот тип никак не отставал. Я не могу помешать Джеральду, если он решит отка зать ему в праве выкупа – на самом деле я сам ему это посоветовал. Кстати, мама пришла, и в Синей ком нате подали чай. Она хочет, чтобы ты взглянула на ка кой-то фарфор. Она страстно увлекается фарфором.
Кроме герцогини, в Синей комнате был худой сутулый старик, опрятно одетый в старомодный костюм с бриджами, в очках и с жидкой седой козлиной бородкой. При появлении Гарриет он поднялся со стула, вышел вперед, протянул руку и нервно что-то проблеял.
– Приветствую, кузен Мэтью! – прокричал Питер, энергично хлопая старого джентльмена по плечу. – Дайте я вас представлю жене. Это мой кузен, мистер Мэтью Уимзи, который не дает книгам Джеральда рассыпаться в прах от ветхости и забвения. Он пишет историю семьи начиная с Карла Великого и дошел уже до битвы в Ронсевальском ущелье[329].
– Здравствуйте, – сказал кузен Мэтью. – Я… я надеюсь, поездка была приятной. Ветер сегодня промозглый. Питер, дорогой мой мальчик, как твои дела?
– Вот вас увидел, и все отлично стало. Покажете мне новую главу?
– Не главу. Нет. Несколько страниц. Боюсь, я увлекся побочной линией исследования. Думаю, что напал на след неуловимого Саймона – того брата-близнеца, который исчез и, по слухам, пошел в пираты.
– Да что вы! Правда? Отличная работа. Это маффины? Гарриет, ты, надеюсь, разделяешь мою страсть к маффинам. Я собирался это выяснить до женитьбы, но возможности не представилось.
Гарриет взяла маффин и повернулась к кузену Мэтью:
– Я только что очень глупо ошиблась. Встретила кого-то в библиотеке, подумала, что это вы, и обратилась к нему “мистер Уимзи”.
– Что? – переспросил кузен Мэтью. – Кого? Кого-то в библиотеке?
– Я думал, все уехали, – сказал Питер.
– Может быть, мистер Лидделл заходил полистать хроники графства, – предположила герцогиня. – Почему он не попросил чаю?
– Думаю, это кто-то, живущий в доме, – сказала Гарриет, – потому что он был в халате. Ему за шестьдесят, на макушке лысина, остальные волосы очень коротко стрижены, и он очень похож на тебя, Питер, во всяком случае в профиль.
– О боже, – сказала герцогиня. – Это, должно быть, Старый Грегори.
– Ух ты! А ведь правда, – согласился Питер с полным ртом. – Вообще это большая любезность со стороны Старого Грегори. Обычно он не показывается в такой ранний час – во всяком случае гостям. Это тебе комплимент, Гарриет. Старикан молодец.
– Кто такой Старый Грегори?
– Дай подумать… Он был каким-то кузеном восьмого… или девятого… которого-то герцога. Кузен Мэтью? В общем, времени Вильгельма и Марии. Он ведь не говорил с тобой? Он всегда молчит, но мы надеемся, что однажды решит заговорить.
– В прошлый понедельник я уж было думал, что заговорит, – сказал мистер Уимзи. – Он стоял у полок в четвертом отсеке, я был вынужден его побеспокоить, чтобы добраться до писем Бредона. Я сказал: “Умоляю извинить меня, только на мгновение”, а он улыбнулся, кивнул и хотел что-то сказать. Но передумал и исчез. Я испугался, что мог оскорбить его, но через минуту он появился вновь – вежливейшим образом, у камина – и дал мне понять, что не обижен.
– Вы массу времени тратите, раскланиваясь и расшаркиваясь с фамильными привидениями, – заметил Питер. – Вы бы просто проходили сквозь них, как Джеральд. Это гораздо проще и безвредно для обеих сторон.
– Уж ты бы помолчал, Питер, – сказала герцогиня. – Я ясно видела, как однажды на галерее ты снял шляпу перед леди Сьюзен.
– Что ты, мама! Это чистая выдумка. На кой черт мне шляпа на галерее?
Если бы можно было вообразить, что Питер или его мать способны на такую неучтивость, Гарриет заподозрила бы продуманный розыгрыш. Она осторожно сказала:
– Звучит уж слишком сказочно.
– Не слишком, – возразил Питер. – Потому что это все бессмысленно. Они не предсказывают смертей, не находят спрятанные сокровища, ничего не указывают и никого не тревожат. Слуги и те на них внимания не обращают. А кто-то их вообще не видит – Элен, например.
– Вот! – воскликнула герцогиня. – Я же помню, что хотела что-то тебе рассказать. Ты не поверишь – Элен настояла на том, чтобы устроить новую гостевую ванную в западном крыле, как раз там, где всегда гуляет дядя Роджер. Так глупо, так необдуманно. Ведь хотя все и знают, что они бесплотные, кто угодно – скажем, миссис Эмброуз – смутится при виде начальника караула, выходящего из шкафа для полотенец, когда нельзя ни принять его, ни отступить в коридор. Кроме того, по-моему, влага и тепло не идут на пользу его эманациям, или как их там называют, – при нашей последней встрече он был какой-то туманный, бедняжка!
– Иногда Элен бывает немного бестактна, – сказал мистер Уимзи. – Ванная, конечно, была нужна, но она вполне могла разместить ее дальше и оставить дяде Роджеру кладовую горничных.
– Я ей так и сказала, – подхватила герцогиня, и беседа потекла в новое русло.
“Однако, – думала Гарриет, потягивая вторую чашку чая, – призраком Ноукса Питера, похоже, не испугаешь”.
– Но если я веду себя назойливо, – говорила гер цогиня, – пусть меня лучше усыпят, как бедного Агага, – не библейского, конечно, а того, который был до Артаксеркса, он был персидский голубой, – и не знаю, почему бы не усыплять тех, кто этого хочет, когда человек уже старый и больной и сам себе обуза, – но я боялась, что вы станете нервничать, когда это случится впервые, поэтому и упомянула… Хотя, возможно, после женитьбы все будет иначе и этого не случится вовсе… Да, это “Рокингем”[330], одна из удачных вещей, – большинство из них так дешево расписаны, но это один из пейзажей Брамельда…[331] Ни за что не подумаешь, что такой болтливый человек может быть таким неприступным, но я себе всегда говорю, что нелепо притворяться, будто у тебя нет слабостей, – очень глупо, потому что они у всех есть, только мой муж и слышать об этом не желал… Правда, замечательная ваза?.. По глазури понятно, что это “Дерби”, но роспись сделана леди Сарой Уимзи, которая вышла замуж за графа Северна и Темзы, – это она с братом и их собачкой, а тут можно разглядеть смешную церквушку, она стоит там, на берегу озера… Они продавали белье[332] художникам-любителям, а те потом отсылали его обратно на фабрику для обжига. Тонкая вещь, да? Уимзи либо очень тонко чувствуют живопись и музыку, либо не чувствуют вовсе.
Она склонила голову набок, как птичка, и посмотрела на Гарриет поверх вазы своими яркими карими глазами.
– Я что-то такое подозревала, – сказала Гарриет, отвечая на то, о чем в действительности хотела поговорить герцогиня. – Я помню, однажды он закончил расследование, а потом мы с ним ужинали. Он выглядел совершенно больным.
– Вы знаете, он не любит ответственности, – объяснила герцогиня. – Война и разное другое не пошли людям на пользу в этом смысле… Целых полтора года… Вряд ли он когда-либо вам о них расскажет, во всяком случае, тогда вы будете знать, что он исцелился… Я не хочу сказать, что он сошел с ума, ничего такого, и он всегда был очень милым, только вот смертельно боялся спать… и совсем не мог приказывать, даже слугам, и очень от этого страдал, бедный ягненочек!.. Думаю, если четыре года подряд отдавать людям приказы, посылая их на мины, то заработаешь – как это сейчас называют? – то ли комплекс, то ли расстройство чего-то, мотивации или фрустрации… О, простите, моя дорогая, не стоит сидеть, прижимая к себе чайник. Отдайте его мне, я верну его на место… Хотя на самом деле я гадаю на кофейной гуще, потому что не знаю, как он сейчас эти вещи переживает, да, наверное, и никто не знает, кроме Бантера, – а учитывая, в каком долгу мы перед ним, Артаксерксу следовало хорошо подумать, прежде чем его царапать… Надеюсь, Бантер не создает вам трудностей.
– Он чудесный – и удивительно тактичен.
– Так мило с его стороны, – искренне сказала герцогиня. – Потому что с этими преданными людьми бывает очень непросто… А ведь если кому-то и можно поставить в заслугу исцеление Питера, то только Бантеру, и с этим нельзя не считаться.
Гарриет попросила рассказать про Бантера.
– Ну, до войны он был лакеем у сэра Джона Сандертона, а потом служил у Питера в части… сержантом или кем-то… но они попали в какую-то – как американцы называют трудное положение? – передряга, да? – да, вместе попали в передрягу и cдружились… И Питер обещал дать Бантеру работу – если оба вернутся с войны живыми, сказал прийти к нему… Ну и в январе 1919-го, кажется, – да, правильно, я помню, что было жутко холодно, – Бантер явился сюда и сказал, что дал деру из армии…
– Герцогиня, Бантер не мог так сказать!
– Конечно, дорогая, это я так грубо выразилась. Он сказал, что добился демобилизации и немедленно пришел получить место, обещанное ему Питером. Так вышло, моя дорогая, что в тот день Питеру было особенно плохо – ничего не мог делать, только сидел и дрожал… Мне Бантер с виду понравился, и я сказала: “Что ж, попытайтесь, но я не думаю, что он сможет принять какое-либо решение”. Впустила его. В доме было темно, потому что Питеру, судя по всему, не хватило духу включить свет… поэтому он спросил, кто пришел. “Сержант Бантер, милорд, прибыл, чтобы поступить на службу к вашей светлости, как условились”, – ответил Бантер, и включил свет, и задернул шторы, и с того момента взял инициативу на себя. Кажется, он устроил все так, что многие месяцы Питеру не нужно было отдавать приказы даже относительно сифона с содовой… Он нашел ту квартиру, привез Питера в Лондон и все сам сделал… Помню – надеюсь, я не слишком утомила вас Бантером, милая, но это правда очень трогательно, – помню, однажды утром я приехала в Лондон рано утром и заглянула к ним. Бантер только подавал Питеру завтрак – тогда он вставал поздно, потому что спал очень плохо, – вышел с тарелкой в руках и сказал: “Ваша милость! Его светлость велел мне убрать с глаз долой чертовы яйца и принести сосиску”. Его так переполняли чувства, что он поставил горячую тарелку на стол в гостиной и испортил полировку… С тех сосисок, – торжественно заключила герцогиня, – у Питера все пошло на лад!
Гарриет поблагодарила свекровь за эти подробности.
– Когда начнется суд, в случае кризиса я буду слушаться Бантера. Как бы там ни было, я очень вам благодарна за предупреждение. Обещаю не душить его супружеской заботой – от нее, вероятно, будет только хуже.
– Кстати, – сказал Питер на следующее утро. – Я очень прошу прощения и так далее, но ты вытерпишь поход в церковь?.. То есть нам с тобой было бы правильно показаться на семейной скамье… Людям будет что обсудить, и все такое. Конечно, если ты не будешь чувствовать себя как святой Ктототам[333] на железной решетке – будто тебя жарят и края уже обуглились. Только если это станет сравнительно легкой пыткой, вроде колодок или позорного столба.
– Конечно, я пойду в церковь.
Было немного странно благочестиво стоять в холле рядом с Питером, дожидаясь старших, чтобы пойти к утрене. Гарриет словно вернулась в детство. Герцогиня спустилась, натягивая перчатки, точь-в-точь как когда-то мама, сказала: “Не забудь, милый, сегодня сбор пожертвований”, – и вручила сыну свой молитвенник, чтобы он его нес.
– Да, еще! – воскликнула герцогиня. – Викарий прислал записку, что у него разыгралась астма, а второй священник в отъезде, так что, раз Джеральда нет, он будет весьма признателен, если ты прочтешь из Писания.
Питер любезно сказал, что прочтет, но надеется, что отрывок будет не про Иакова, которого он терпеть не может.
– Нет, милый. Это славный тоскливый кусочек из Иеремии. У тебя получится намного лучше, чем у мистера Джонса, потому что я всегда следила за твоими аденоидами и заставляла тебя дышать носом. По дороге мы заедем за кузеном Мэтью…
Маленькая церковь была набита битком.
– Аншлаг, – сказал Питер, обозревая паству от входа. – Мятный сезон[334] уже начался, как я погляжу. – Он снял шляпу и со сверхъестественной предупредительностью повел своих дам по проходу.
– …во веки веков, аминь.
Прихожане со скрипом и шуршаньем уселись на места и приготовились благосклонно выслушать еврейское пророчество в исполнении его светлости. Питер, взяв тяжелые закладки красного шелка, оглядел церковь, привлек внимание задних скамей, крепко ухватил латунного орла за оба крыла, открыл рот и затем замер, направив ужасный монокль на маленького мальчика, сидевшего прямо под кафедрой.
– Это Вилли Блоджетт? Вилли Блоджетт окаменел.
– Больше не щипай сестру. Так не годится.
– А ну-ка сиди смирно! – громким шепотом сказала мама Вилли Блоджетта. – Честное слово, мне стыдно за тебя.
– Сим начинается Пятая глава Книги пророка Иеремии. Походите по улицам Иерусалима, и посмотрите, и разведайте, и поищите на площадях его, не найдете ли мужа, творящего суд, ищущего истины?..
(В самом деле. Фрэнк Крачли в местной тюрьме – слушает ли он про мужа, творящего суд? Или до вынесения приговора на церковную службу не ходят?)
– За то поразит их лев из леса, волк пустынный опустошит их, барс будет подстерегать у городов их…
(Похоже, Питеру нравится этот зоопарк. Гарриет заметила у семейной скамьи сидящих кошек на месте обычных наверший – несомненно, в честь герба Уимзи. В восточной части южного нефа был придел с высокими надгробиями. Тоже Уимзи, решила она.)
– Выслушай это, народ глупый и неразумный, у которого есть глаза, а не видит…
(Только подумать, как они все глазели на Крачли, вытиравшего горшок! Чтец, которого не тревожили эти ассоциации, спокойно перешел к следующему стиху – захватывающему, про то, как волны устремляются и бушуют[335].)
– Ибо между народом Моим находятся нечестивые: сторожат, как птицеловы, припадают к земле, ставят ловушки и уловляют людей…
(Гарриет подняла глаза. Почудилась ли ей заминка в голосе? Питер безотрывно смотрел в книгу.)
– …и народ Мой любит это. Что же вы будете делать после всего этого? Сим кончается Первое Чтение.
– Прочитано очень хорошо, – сказал мистер Уимзи, – просто великолепно. Я всегда слышу каждое ваше слово.
– Слышала бы ты, как старина Джеральд продирается через Евеев, Ферезеев и Гергесеев[336], – шепнул Питер на ухо Гарриет.
Когда запели Te Deum, Гарриет снова вспомнила Пэгглхэм: интересно, нашла ли мисс Твиттертон в себе силы сесть за орган?
III. Толбойз: небесный венец
После магистратского суда и до самой сессии выездного[338] их отпустили, так что остаток медового месяца они все-таки провели в Испании.
Вдовствующая герцогиня написала, что в Толбойз отправили мебель из поместья и что штукатурка и покраска закончены. А новую ванную лучше обустраивать, когда пройдут морозы. Но жить в доме уже можно.
И Гарриет ответила ей, что они вернутся домой к началу суда и что у них счастливейший брак на свете – вот только Питеру опять снятся сны.
Сэр Импи Биггс вел перекрестный допрос:
– И вы ждете, что присяжные поверят, будто этот превосходный механизм провисел незамеченным с шести двадцати до девяти часов?
– Я ничего не жду. Я описал механизм в том виде, в котором мы его соорудили.
Судья:
– Свидетель может говорить только о том, что он знает, сэр Импи.
– Конечно, милорд.
Дело сделано. Сомнение в том, что свидетель рассуждает здраво, посеяно…
– Итак, ловушка, которую вы расставили подсудимому…
– Насколько я понял, свидетель сказал, что ловушка была расставлена с целью эксперимента и что подсудимый вошел неожиданно и привел ловушку в действие раньше, чем его успели предупредить.
– Это так, милорд.
– Благодарю, ваша светлость… Как повлияло на подсудимого случайное срабатывание этой ловушки?
– Он выглядел очень напуганным.
– Охотно верю. И изумленным?
– Да.
– Будучи, что совершенно естественно, удивлен и встревожен, сохранил ли он способность говорить хладнокровно и сдержанно?
– Хладнокровия и сдержанности там и близко не было.
– Как вы думаете, он понимал, что говорит?
– Вряд ли я могу об этом судить. Он был взволнован.
– Можете ли вы сказать, что он был взбешен?
– Да, это слово описывает его очень точно.
– Он был не в своем уме от ужаса?
– Я не компетентен, чтобы делать такие выводы.
– Итак, лорд Питер. Вы очень четко объяснили, что это орудие разрушения в самой нижней точке своей амплитуды находилось не менее чем в шести футах от земли?
– Да, это так.
– И не нанесло бы никакого вреда человеку ниже шести футов ростом?
– Точно так.
– Мы слышали, что рост подсудимого – пять футов десять дюймов. Таким образом, он не подвергался никакой опасности?
– Ни малейшей.
– Если бы подсудимый сам подготовил горшок и цепь, как утверждает обвинение, разве не знал бы он лучше, чем кто-либо другой, что ему самому нечего бояться?
– В таком случае он, конечно, должен был бы это знать.
– Но он был в большом смятении?
– Да, действительно, в большом смятении.
Внимательный свидетель, не высказывающий собственного мнения.
Агнес Твиттертон, возбужденный и недоброжелательный свидетель, чья очевидная обида на подсудимого принесла ему больше пользы, чем вреда. Доктор Джеймс Крэйвен – свидетель, сыплющий техническими подробностями. Марта Раддл – болтливый, отвлекающийся свидетель. Томас Паффет – неторопливый и нравоучающий свидетель. Преподобный Саймон Гудакр, свидетель поневоле. Леди Питер Уимзи, очень тихий свидетель. Мервин Бантер, почтительный свидетель. Констебль полиции Джозеф Селлон, немногословный свидетель. Суперинтендант Кирк, официально непредвзятый свидетель. Странный владелец скобяной лавки из Клеркенуэлла, который продал подсудимому мешок свинцовой дроби и железную цепь, – ключевой свидетель. Затем сам подсудимый, свидетель собственной защиты – из рук вон плохой свидетель, то замкнутый, то наглый.
Сэр Импи Биггс блистал красноречием от имени подсудимого, “этого трудолюбивого и честолюбивого молодого человека”, намекал на предвзятость “леди, у которой могла быть причина полагать, что с ней скверно обошлись”, выражал снисходительный скепсис относительно “столь живописного орудия разрушения, сконструированного джентльменом, известным своей изобретательностью”, пылал праведным гневом в адрес вывода, сделанного на основе “слов, случайно вырвавшихся у запуганного человека”, изумлялся тому, что обвинение не предоставило “ни крупицы прямых доказательств”, со страстным волнением призывал присяжных не приносить драгоценную молодую жизнь в жертву столь шаткому обвинению.
Обвинитель собрал воедино нити доказательств, тщательно спутанные сэром Импи Биггсом, и сплел из них петлю толщиной с канат.
Судья снова все расплел, чтобы продемонстрировать присяжным, какова прочность каждой отдельной нити, и передал им аккуратно систематизированный материал.
Жюри присяжных совещалось в течение часа.
Появился сэр Импи Биггс.
– Если все это время они колеблются, то могут и оправдать, хотя он сделал все, чтобы этого не случилось.
– Не надо было пускать его давать показания.
– Мы советовали ему воздержаться. Самомнения ему не занимать.
– Вон они идут.
– Господа присяжные, пришли ли вы к соглашению по поводу вердикта?
– Да, пришли.
– Признаете вы подсудимого виновным или невиновным в убийстве Уильяма Ноукса?
– Виновным.
– Вы считаете, что он виновен, и это ваш единогласный вердикт?
– Да.
– Подсудимый, вам было предъявлено обвинение в убийстве, и на суде против вас выступала корона.
Корона признала вас виновным. Можете ли вы сказать что-то в свою защиту, чтобы вас не приговорили к смерти, как того требует закон?
– Плевать я хотел на вас на всех! Вы ничего не смогли доказать. Его светлость – богатый человек, а у него на меня зуб – у него и у Эгги Твиттертон.
– Подсудимый, жюри присяжных, вдумчиво и терпеливо выслушав ваше дело, признало вас виновным в убийстве. Я всецело согласен с этим вердиктом. Приговор, вынесенный вам судом, состоит в том, что вы направитесь отсюда к месту, из коего вы прибыли, и оттуда к месту казни, где будете повешены за шею, и будете висеть так, пока не умрете, и ваше тело будет похоронено на территории тюрьмы, в стенах которой вы проведете свои последние дни, и да помилует Господь вашу душу.
– Аминь.
Одной из самых восхитительных черт английского уголовного правосудия считается его скорость. Почти сразу после вашего ареста назначают суд, который занимает, самое долгое, три-четыре дня, а после приговора (если, конечно, вы не станете его обжаловать) вас казнят в течение трех недель.
Крачли отказался от обжалования и предпочел заявить, что да, это он убил и что убил бы снова, и пускай делают что хотят, а ему без разницы.
В результате Гарриет пришла к выводу, что три недели – это худший срок ожидания из возможных. Осужденного следует казнить наутро после приговора, как после трибунала, чтобы он получил разом всю дозу страданий, и дело с концом. Или тогда уж пусть все тянется месяцами и годами, как в Америке, пока не устанешь до такой степени, что уже ничего не будешь чувствовать.
В эти три недели хуже всего, по ее мнению, была непоколебимая любезность и жизнерадостность Питера. Если он не торчал в тюрьме графства, терпеливо осведомляясь, может ли он что-нибудь сделать для осужденного, значит, он был в Толбойз. Всегда предупредительный, он восхищался обустройством дома и новой мебелью или катал жену по окрестностям в поисках пропавших труб и других достопримечательностей. Душераздирающая любезность перемежалась судорожными вспышками утомительной страсти, которые пугали ее не только бездумной несдержанностью, но и очевидным автоматизмом и тем, что в них было так мало личного. Она их поощряла, потому что потом он спал как убитый. Но с каждым днем он все надежнее отгораживался от нее оборонительными укреплениями и все меньше видел в ней личность. От такого его настроения она чувствовала себя несчастной, как чувствовала бы любая женщина на ее месте.
Гарриет была невыразимо благодарна герцогине, которая предупредила и тем самым до некоторой степени вооружила ее. Она засомневалась в том, что ее собственное решение “не душить супружеской заботой” было мудрым. Попросила совета в письме. Ответ герцогини освещал множество тем и в конечном счете сводился к фразе “пусть сам выпутывается”.
В постскриптуме говорилось: “Скажу одно, моя милая, – он все еще рядом, и это обнадеживает. Мужчине так легко оказаться где-то еще”.
Примерно за неделю до казни к ним пришла миссис Гудакр в сильном волнении.
– Этот негодяй Крачли! – заявила она. – Я как знала, что Полли Мэйсон окажется в положении. Так и есть! И что теперь делать? Даже если ему разрешат жениться, и если он сам захочет – а ему, я вижу, на девочку плевать, – что лучше для ребенка, когда отца вовсе нет или когда его повесили за убийство? Вот уж не знаю! Даже Саймон не знает, хотя он, конечно, говорит, что надо жениться. Почему бы и нет – Крачли-то уж точно никакой разницы. Но теперь девочка не хочет, говорит, что не пойдет за убийцу, и я ее понимаю! Ее мать в страшном расстройстве, конечно. Надо было ей держать Полли при себе или отправить служить в хороший дом – я говорила, что она слишком юна для работы в пэгфордском магазине тканей и очень легкомысленна, но сейчас об этом уже поздно толковать.
Питер спросил, знает ли Крачли.
– Девочка говорит, что нет… Боже ты мой! – воскликнула миссис Гудакр, которой внезапно от крылись варианты развития событий. – А если бы деньги мистера Ноукса не пропали, а Крачли бы не разоблачили, что бы тогда было с Полли? Он собирался прикарманить эти деньги не мытьем, так катаньем… Если на то пошло, дорогая моя леди Питер, Полли чудом избежала такой участи, о которой даже не догадывалась.
– Ой, до этого могло и не дойти, – сказала Гарриет.
– Может, и так, но где одно нераскрытое убийство, там и другие. Однако вопрос не в этом. Вопрос в том, что нам делать с ребенком, который скоро родится.
Питер ответил, что, по его мнению, Крачли следует хотя бы сообщить. По крайней мере, у него будет шанс сделать то, что можно сделать. Он предложил устроить миссис Мэйсон встречу с начальником тюрьмы. Миссис Гудакр сказала, что это очень любезно с его стороны.
Провожая миссис Гудакр до калитки, Гарриет призналась, что ее мужу будет полезно сделать для Крачли что-нибудь конкретное: он так беспокоится.
– Еще бы, – ответила миссис Гудакр. – По нему видно, что он из таких. Саймон тоже места себе не на ходит, когда бывает вынужден с кем-то сурово обойтись. Но таковы уж мужчины. Хотят сделать все правильно, а последствия им конечно же не нравятся. Бедняжки, ни чего не поделаешь. Они не умеют мыслить логически.
Вечером Питер сообщил, что Крачли был очень зол и категорически заявил, что больше не хочет иметь дела ни с Полли, ни с другими бабами, черт бы их побрал. Он также отказался видеться с миссис Мэйсон, с Питером и с кем-либо еще и сказал начальнику тюрьмы, чтоб его, черт возьми, оставили в покое.
Затем Питер стал думать, что можно сделать для девушки. Гарриет дала ему время побороться с этой задачей (которая была хороша, по крайней мере, тем, что выполнима), а потом спросила:
– А ты не можешь поручить это мисс Климпсон? С ее связями в Высокой церкви она, наверное, сможет найти какую-нибудь подходящую работу. Я эту девушку видела, она неплохая, правда. А ты мог бы помочь деньгами и тому подобным.
Он посмотрел на нее так, будто увидел впервые за две недели.
– Ну конечно же. У меня, кажется, размягчение мозгов. Мисс Климпсон – очевидное решение. Сию минуту напишу ей.
Он достал ручку и бумагу, написал адрес и “Дорогая мисс Климпсон!”, а затем беспомощно застыл с ручкой в руке.
– Послушай… Думаю, ты сможешь написать лучше, чем я. Ты видела девушку. Ты сможешь объяснить… Господи, как же я устал!
Это была первая трещина в его броне.
В ночь перед казнью он в последний раз попытался увидеться с Крачли, вооружившись письмом мисс Климпсон с превосходными и разумными предложениями относительно будущего Полли Мэйсон.
– Я не знаю, когда вернусь. Не жди меня, ложись спать.
– Ох, Питер…
– Говорю же, ради бога, не жди меня.
– Хорошо, Питер.
Гарриет пошла искать Бантера и обнаружила, что он проверяет “даймлер” от капота до задней оси.
– Его светлость берет вас с собой?
– Не могу сказать, миледи. Он не дал мне указаний.
– Постарайтесь поехать с ним.
– Сделаю все, что в моих силах, миледи.
– Бантер… Что обычно бывает?
– Когда как, миледи. Если приговоренный способен вести себя доброжелательно, реакция не так болезненна для всех. С другой стороны, иногда нам случалось садиться на ближайший корабль или самолет, следующий за границу, и преодолевать значительные расстояния. Но обстоятельства тогда, разумеется, были другими.
– Да. Бантер, его светлость особо подчеркнул, что не желает, чтобы я дожидалась его возвращения. Но если он вернется ночью и не будет… если он будет очень тревожиться… – Фразу никак не удавалось закончить. Гарриет начала снова: – Я пойду наверх, но не думаю, что смогу уснуть. Я посижу у камина в своей комнате.
– Очень хорошо, миледи.
Они обменялись понимающими взглядами.
Машина была подана к крыльцу.
– Отлично, Бантер. Спасибо.
– Ваша светлость не нуждается в моих услугах?
– Разумеется, нет. Нельзя оставлять ее светлость одну в доме.
– Ее светлость любезно разрешила мне уехать.
– Вот как.
В наступившей тишине Гарриет, стоявшая на крыльце, успела подумать: “А сейчас он спросит, уж не вообразила ли я, что ему нужен санитар!” Затем раздался голос Бантера, в котором звучала точно выверенная нота оскорбленного достоинства:
– Я ожидал, что ваша светлость пожелает, чтобы я сопровождал вас, как обычно.
– Понятно. Хорошо. Залезайте.
Старый дом составил Гарриет компанию в ее бдении. Он ждал вместе с ней. Злой дух покинул его, а сам он был выметен и убран[339] и готов принять дьявола – или ангела. Уже пробило два, когда она услышала шум мотора.
Раздались шаги по гравию, дверь открылась и закрылась, голоса послышались и смолкли – наступила тишина. Ни шороха, ни звука на лестнице – и вдруг Бантер постучал к ней в дверь.
– Ну что, Бантер?
– Сделано все, что возможно, миледи. – Они говорили шепотом, словно обреченный был уже мертв. – Он далеко не сразу согласился встретиться с его светлостью. В конце концов начальник тюрьмы его уговорил, и его светлость смог передать сообщение и ознакомить заключенного с мерами, принятыми относительно будущего молодой женщины. Насколько я понял, он очень мало этим интересовался. Мне сказали, что заключенный по-прежнему угрюм и непокорен. Его светлость вышел от него в весьма расстроенных чувствах. В подобных обстоятельствах он всегда просит прощения у приговоренного. Судя по всему, он его не получил.
– Вы сразу поехали домой?
– Нет, миледи. Покинув тюрьму в полночь, его светлость поехал в западном направлении и ехал очень быстро около пятидесяти миль. В этом нет ничего необычного, нередко он вот так едет ночь напролет. Затем он внезапно остановился на перекрестке, подождал несколько минут, словно пытался принять решение, повернул и поехал прямо сюда, причем еще быстрее. Когда мы вошли, его била дрожь, но он отказался от еды и питья. Сказал, что уснуть не сможет, так что я разжег хороший огонь в гостиной. Оставил его сидящим на диване. Я поднялся сюда по черной лестнице, миледи, потому что он, полагаю, не хочет, чтобы вы за него волновались.
– Правильно, Бантер. Я рада, что вы так сделали. Где вы будете?
– Я побуду в кухне, миледи, чтобы услышать, если он меня позовет. Вряд ли его светлость меня потребует, но если да, то я буду готовить себе легкий ужин.
– Превосходный план. Я думаю, его светлость предпочтет, чтобы его предоставили самому себе, но если он спросит обо мне – но только когда и если спросит, – скажите ему…
– Да, миледи?
– Скажите ему, что в моей комнате все еще горит свет и что, по вашему мнению, я очень беспокоюсь о Крачли.
– Очень хорошо, миледи. Желает ли ваша светлость, чтобы я принес вам чаю?
– О. Спасибо, Бантер. Да, чаю я хочу.
Когда чай был принесен, она с жадностью его выпила и села, прислушиваясь. Все было тихо, только церковные часы отбивали четверти. Но, перейдя в соседнюю комнату, она смогла расслышать беспокойные шаги этажом ниже.
Она вернулась к себе и стала ждать. В ее голове снова и снова крутилась одна и та же мысль: нельзя идти к нему, он должен прийти ко мне. Если он не захочет, значит, я потерпела полное фиаско, тень которого будет с нами всю жизнь. Но решить должен он, а не я. Мне придется смириться. Нужно терпеть. Что бы ни случилось, мне нельзя к нему идти.
В четыре утра по церковным часам она услышала звук, которого ждала: скрипнула дверь у подножия лестницы. Несколько секунд тишины – она решила, что он передумал. Она затаила дыхание, пока не услышала шаги, которые медленно и неохотно поднялись по ступенькам и вошли в соседнюю комнату. Она испугалась, что там они и остановятся, но на этот раз он сразу подошел и распахнул дверь, которую она оставила незапертой.
– Гарриет…
– Входи, милый.
Он подошел и тихо встал рядом с ней, весь дрожа. Она протянула ему руку, и он жадно ухватился за нее, неуверенно положив другую руку ей на плечо.
– Ты мерзнешь, Питер. Иди ближе к огню.
– Я не мерзну, – сердито сказал он, – это мои по ганые нервы. Не могу с ними справиться. Видимо, после войны я так и не пришел в норму. Ненавижу все это. Я пытался перетерпеть в одиночку.
– Но зачем?
– Это все проклятое ожидание конца…
– Я знаю. Я тоже не могу спать.
Он стоял как деревянный, протянув руки к огню, пока его зубы не перестали стучать.
– На тебя весь этот ужас тоже обрушился. Прости. Я забыл. Звучит идиотски. Но я всегда был один.
– Да, конечно. Я точно такая же. Уползаю прочь и прячусь в углу.
– Ну, – сказал он, на мгновение становясь похожим на себя, – мой угол – это ты. Я пришел спрятаться.
– Да, любимый.
В этот момент для нее зазвучали фанфары.
– Могло быть и хуже. Хуже всего, когда они не признаются, тогда снова перебираешь все улики и думаешь, а вдруг ты все же ошибся… А иногда они до ужаса хорошие люди…
– А что Крачли?
– Похоже, ему на всех плевать и он ни о чем не жалеет, кроме того, что попался. Ненавидит Ноукса так же сильно, как в тот день, когда убил его.
Полли он не интересовался, только сказал, что она дура и стерва, а я еще дурее, раз трачу на нее время и деньги. А Эгги Твиттертон, как и нам всем, он желает сдохнуть, и чем скорее, тем лучше.
– Питер, какой ужас!
– Если есть Бог – или суд, – что теперь будет? Что мы наделали?
– Я не знаю. Но не думаю, что мы могли как-то повлиять на приговор.
– Наверное, нет. Хотелось бы больше знать об этом.
Пять часов. Он поднялся и стал смотреть в темноту, в которой пока не было видно никаких признаков грядущего рассвета.
– Еще три часа… Они дают им какое-то снотворное… Это милосердная смерть по сравнению с большинством естественных… Только вот ожидание и то, что ты заранее знаешь… И еще это некрасиво… Ста рик Джонсон был прав: шествие к Тайберну[340] было не так мучительно…[341] В садовничьих перчатках, прост, палач к тебе войдет…[342] Однажды я добился разрешения присутствовать при повешении… Решил, что лучше знать… но это не отучило меня вмешиваться.
– Если бы ты не вмешался, это мог быть Джо Селлон. Или Эгги Твиттертон.
– Знаю. Я все время себе это твержу.
– А если бы ты не вмешался шесть лет назад, это почти наверняка была бы я.
При этих словах он перестал ходить туда-сюда, как зверь в клетке.
– Гарриет, если бы тебе пришлось пережить такую ночь, зная, что тебя ждет, то эта ночь и для меня стала бы последней. Смерть была бы пустяком, хотя тогда ты значила для меня гораздо меньше, чем сейчас… Какого черта я напоминаю тебе о тогдашнем ужасе?
– Если бы не он, нас бы здесь не было – мы бы никогда не встретились. Если бы Филиппа не убили, нас бы здесь не было. Если бы я с ним не жила, я б не вышла за тебя замуж. Все было неправильно, все не так – а в итоге я каким-то образом получила тебя. Что все это значит?
– Ничего. Кажется, в этом нет никакого смысла. Он отбросил эту мысль прочь и снова беспокойно зашагал по комнате.
Немного спустя он спросил:
– “Молчальница прелестная моя” – кто так называл жену?
– Кориолан[343].
– Беднягу тоже мучили… Я так благодарен, Гарриет, – нет, это неверно, ты не по доброте, ты просто такая и есть. Ты, наверное, страшно устала?
– Ни капельки.
Ей было трудно думать о Крачли, скалящемся в лицо смерти, как загнанная крыса. Его предсмертные муки она воспринимала только через призму тех мучений, которые испытывал ее муж. Но сквозь страдание его души и ее собственной невольно пробивалась уверенность, похожая на далекий звук фанфар.
– Знаешь, они ненавидят казни. Казни бередят остальных заключенных. Те колотят в двери, никому не дают покоя. Все на нервах… сидят в клетках, как звери, поодиночке… Ад какой-то… Все мы сидим в одиночках… “Не могу выйти”, – твердил скворец…[344] Если б только можно было вылететь на минутку, или уснуть, или перестать думать… Да чтоб эти проклятые часы сгорели! Гарриет, ради бога, не отпускай меня… вытащи меня… взломай дверцу…
– Тише, душа моя. Я здесь. Мы будем вместе.
С восточной стороны темнота в окне начала бледнеть – это были предвестники зари.
– Не отпускай меня.
Они ждали. Стало светать.
Внезапно он сказал: “Да черт возьми!” – и начал плакать, сначала неловко и неумело, потом свободнее. Он сжался в комок у ее колен, а она обняла его и так держала, прижав к груди и обхватив руками его голову, чтобы он не услышал, как часы пробьют восемь.
В лампаде Туллии чудесный свет
Горел пятнадцать сотен лет.
Но спорят с древнею святыней
Два светоча любви, зажженных ныне!
Огонь неутомим,
И все, что ни соприкоснется с ним,
Он обратит в огонь и жадно сгложет,
Но вас пожар любовный сжечь не может:
Вы сами – пламя! Каждому из вас
Дано гореть, и жечь, ввергать в экстаз,
И вспыхивать, как в первый день, от взора милых глаз[345].