И вдруг ее сердце сильно забилось: Тимофей! Она сознавала, что нелепо ожидать его в такой час, но чувствовала: это он.
Таня взглянула на окно, послушала. Ухо поймало короткий, трехкратный стук. Она живо встала, заскрипев задвижкой, отворила дверь и вместе с промозглым ветром впустила в избу позднего гостя.
Это был мужчина лет тридцати, с худощавым, заостренным книзу лицом, слегка сутулившийся. На нем — серый коверкотовый плащ и такая же кепка.
— Добрый вечер, хозяюшка, — сказал мужчина, застенчиво улыбаясь… — Простите за поздний визит, но так получилось…
— Здравствуйте, — Таня не скрывала разочарования. — Прошу: проходите сюда…
— Ох, наслежу я вам своими сапожищами, — с мягким смешком заметил мужчина и шагнул к столу. С его одежды струйками стекала вода.
— Ничего, ничего, я подотру… Что на улице, дождик?
— Еще какой! Недавно припустил. Вот прислушайтесь…
Действительно, по крыше мерно колотил ливень.
— Одни дома скучаете? — спросил мужчина, оглядывая комнату.
— Да… Отец еще не вернулся. Вы, вероятно, к нему?
— К нему. Но если его нет, то вы, может статься, дадите мне справку. Видите ли, я думаю с попутной машиной добраться до Шелопугино. А у вас из колхоза ходят туда машины. Вот подвезли бы…
— Завтра как будто идут две машины в Шелопугино. Но раненько — часа в четыре утра…
— Ого, — засмеялся мужчина, — рановато. Всех снов не успеешь пересмотреть. Правда, я не возражал бы, чтоб уехать сейчас. Срочное задание. Но выбора, как говорится, нет. Придется ждать…
Он сидел напротив Тани и смотрел на нее открытым, улыбчивым взором. Таня тоже посматривала на него. Мужчина был ей не знаком, прежде она не встречала его. Приезжий, что ли? Будто угадывая ее мысли, мужчина конфузливо сказал:
— Ох, и память у меня! Сижу, разговариваю, прошу подвезти, а представиться забыл. Виталий Фомич Порываев, геолог. Тут у нас недалеко работает геологоразведочная партия. Я оттуда, — он порылся в карманах. — Чтоб знакомство было настоящим, вот мои документы: паспорт, пропуск в пограничную зону, профсоюзный билет… Граница как-никак…
— А профбилет зачем? Его не надо, — сказала Таня, знакомясь с документами. Они были оформлены правильно. — Значит, едете на перекладных?
— Выходит, так… Ну, не буду вас больше задерживать. Спать, наверное, хотите? Да и я пойду в заезжую вздремну…
Он надел кепку. И в этот момент Таня увидела у него на плаще у плеча свернувшуюся змеей травинку. Она пригляделась: болотник! Так называл народ траву, которая росла в заболоченной низине возле речки. Но ведь река — это граница, что мог там делать геолог ночью? Странно…
— Ну, спокойной ночи, — сказал мужчина, поднимаясь. — Большущее спасибо…
— Погодите! — Таня была готова поклясться, что глаза мужчины на какое-то мгновение блеснули настороженно. — Постойте! Я хочу вам показать свою находку, подобрала тут один минерал… А то когда еще встречу геолога?
— Пожалуйста, к вашим услугам, — ответил тот.
Таня неспешно встала со стула, вышла в соседнюю комнату. Снимая со стенки ружье, она подумала: «И эта травинка и настороженность — не пустяк. Лучше задержать — и на заставу. Там во всем разберутся… Окажется все в порядке — извинюсь…» Таня зачем-то поправила ремень. Ружье… Но патронов к нему нет. Под старость отец забросил охоту. Да шут с ними, с патронами, была не была.
Два черных ствола косо взглянули на гостя. Он, подчиняясь окрику, потянул вверх руки. Но тут же с бранью, разом отпрянув, метнулся к девушке. Они сцепились, упали.
Мужчина, ярясь, тянулся к горлу. Таня отбивалась, кусалась. Теряя последние силы, хрипло вскрикнула:
— На помощь! Помогите!
Часы на квадратном комоде в переднем углу отбили двенадцатый час.
…Тимофей, неожиданно для Лаврикина, опустился на колени, припал к рыхлой почве:
— Смотрите, товарищ младший сержант!
— Что там? — Лаврикин подошел, нагнулся.
Луч следового фонаря вырвал из темноты кусок супесчаной земли с ясным отпечатком человеческой ступни. След был крупный, мужской, слегка заметенный бурым песком. Лаврикин почувствовал, как слабеют у него ноги.
— Вы считаете, что это… чужой след? — спросил он осипшим от волнения голосом.
— Конечно, — тоже волнуясь, прошептал Тимофей. — Пограничники поодиночке на границе не ходят…
Мигая длинными ресницами, Лаврикин присмотрелся:
— След ведет за границу…
— По-моему, наоборот. Это уловка: как рак, двигался — спиной вперед…
— Неужели?
— Чуете, носок-то как вдавлен? Сильнее, чем каблук. А при нормальной ходьбе наоборот…
— Это верно. Но след свежий…
— Да, нарушитель поблизости…
Лаврикин непроизвольно вздрогнул. Что это? Он трусит? Только бы не заметил этого Речкалов. Громче, чем нужно, Лаврикин скомандовал:
— Вы замерьте след. А я дам ракету…
Тимофей измерил длину и ширину следа веревочкой, обратив внимание на то, что след левой ноги отличался от следа правой: на подметке царапина в виде скобки.
Лаврикин, помешкав, выстрелил из ракетницы. Взлетела ракета, и деревья и кусты зажглись мерцающим светом.
Сигнал на заставу дан, теперь вперед по следу! Пограничники почти бежали по бурелому, по ямам, кручам, камням. Ветер, колючий, как хвоя, бил в лицо, спирало дыхание.
След то нырял в чащобу за сопкой Змеиной, то подводил к самой реке, терялся у берега, чтобы найтись совсем вдалеке. Нарушитель был опытный: он петлял по лесу, прыгал с кручи в сторону, ветками заметал свой след.
Лаврикин стал отставать. Он не смел себе в этом признаться, но его страшила встреча с нарушителем. И он старался отдалить эту встречу.
— Давайте нажмем! — обернулся к нему Тимофей. — Наверно, уже недалеко…
— Понимаете, что-то с сердцем. Выдохся…
«Выдохся? Ты ж спортсмен», — подумал Тимофей.
Ветер, швыряясь песком и галькой, дул все свирепее. Резанул проливной дождь. Дождевая завеса была плотной и острой, как стекло. Ливень грозил размыть след, и тогда уж нарушителя найдешь лишь со служебной собакой. Необходимо было торопиться.
— Крепитесь, товарищ младший сержант, — подбадривал Тимофей. — Еще немного…
Мокрых от дождя и пота, след вывел их к Николаевке, к крайней избе.
— Это дом председателя колхоза, — тихо сказал Тимофей.
— Да, здесь живет Бакушев, — подтвердил Лаврикин.
Нужно было что-то предпринять, а он стоял и ждал, надсадно дыша. Нервный озноб прошел по спине. Надо идти в избу, но там нарушитель. Влепит в тебя пулю или саданет финкой — и прости-прощай физкультура и спорт…
Тимофей выжидательно уставился на Лаврикина. Скрывая дрожь, Лаврикин с трудом выдавил из себя:
— Речкалов… вы это самое… заходите в избу… А я здесь… буду вас поддерживать…
Тимофей вскинул голову, посмотрел отделенному прямо в глаза и, прижав автомат, толкнул дверь сапогом. Незапертая, она распахнулась.
Вбежав в комнату, Тимофей увидел барахтающихся на полу людей.
— Стой! Руки вверх! — крикнул он.
С пола, сбычившись, поднимался мужчина в сером плаще. Женщина — Тимофей с тревогой узнал в ней Таню — продолжала лежать, постанывая: изо рта у нее вытекала струйка крови.
Еще не выпрямившись, мужчина прыгнул к Тимофею. «Стрелять или нет? — мелькнула мысль. — Нет, можно угодить ненароком в Таню». Тимофей ударил прикладом нападавшего, но тот успел обхватить его руками за талию. Они повалились. Катаясь, Тимофей норовил прижать врага к полу, а тот пытался вытащить нож, который висел у пограничника на поясе. Врагу удалось выдернуть из ножен финку, и он пырнул Тимофея в грудь. Но удар получился неточным, нож, скользнув, лишь порезал плечо. Тимофей, изловчившись, ударил нарушителя прикладом по затылку. И в эту самую секунду в дверях появился Лаврикин. Бледный, с прыгающей челюстью, он выкрикнул:
— Стой! Стрелять буду!
— Не надо стрелять, — сказал, вставая, Тимофей. — Свяжите этого типа…
Таню уложили на диван, накрыли одеялом. Тимофей подошел к задержанному, снял с него левый сапог. Осмотрев подошву, показал Лаврикину:
— Чуете, вот эта самая царапина — скобка… У, сволочь! — он замахнулся на нарушителя сапогом и хотел выразиться поэнергичнее, но вовремя вспомнил про Таню.
…Осень выжелтила березовые листы, и на сопках среди зеленой хвои вкраплены теперь золотые пятна березняка. Вот-вот начнется листопад. В воздухе лениво летают паутинки. Безветрие. Тишина.
Тимофей в новеньком, отутюженном мундире шагает прямо по целине от заставы к селу. Он торопится, ему надо скорей к Тане: во-первых, передать ей привет от Ишкова, приславшего первую весточку с Алтая, а во-вторых, просто повидаться.
Освещаемый не по-сентябрьски теплым предзакатным солнцем, Тимофей уходит все дальше и дальше, но долго еще маячит вдалеке, посреди высокой порыжевшей травы, его зеленая фуражка.
АРТИСТ ЭСТРАДЫ
Скорый остановился на разъезде — десяток одноэтажных и однообразных стандартных домиков под бурой полуразрушенной сопкой — ровно на минуту. Лихо, по-казачьи свистнув, он умчался так же внезапно, как и появился, оставив на деревянной, в лужах, платформе двух мужчин. Один был молод — лет тридцать с небольшим, — кареглазый, с белыми тугими щеками; другой — пожилой, с пористой и морщинистой кожей, с бескровными губами. Одеты оба были в темно-синие шляпы и такого же цвета демисезонные пальто. Пожилой держал в руке фибровый чемодан.
— Что-то не вижу ни торжественной встречи, ни цветов, — полушутливо, полусерьезно сказал молодой.
Пожилой предупредительно показал свободной рукой влево:
— Взгляните, Викентий Павлович, к нам идут. Сейчас мы все устроим, не беспокойтесь…
К ним по платформе, торопливо отстукивая каблуками, шла совсем юная девушка в расстегнутом клетчатом пальто, в белом берете; лицо у нее было смуглое, тонкое, нос тоже тонкий, с горбинкой. Следом за девушкой вышагивал парень в черной кожаной куртке и в таких же брюках-галифе, на голове у парня возвышался довольно замасленный танкистский шлем.