— И зачем еще кочевать? Сюда огонь не достанет, — проворчала она, но, обернувшись, умолкла: ветер перебросил искры через речку, и трава горела уже на этом берегу.
Спустя час добрались до другой речки. Она, подобно первой, была мелка, но зато гораздо шире. Вот тут пожар уже не пройдет.
Стали переправлять отару. Многие овцы выбились из сил, их пришлось перетаскивать на руках. Пока Жигжитов, Хандама и Намжил переносили овец, пес, косясь на подступавший огонь, стерег еще не переправленных овец. Оставалось всего несколько животных, когда пламя обожгло собаку. Она взвизгнула и сама погнала овец к реке, но было уже поздно: огонь окружил их со всех сторон, отрезал путь к воде. Напрасно люди с того берега звали собаку: из дыма и пламени лишь с минуту слышалось исступленное блеяние и хриплый и потому до жути похожий на человеческий голос вой пса, от которого у Намжила по спине забегали мурашки. Когда вой смолк, Намжил во второй раз за этот день заплакал.
Пал бесновался у кромки берега. Огонь вздымался, припадал к земле, горящие стебли с шипением гасли в воде. Через речку перекатывались клубы уже начавшего редеть дыма.
И вдруг сверху закапало. Из-за дыма не было видно, что все небо обложило тучами. Дождь пришел оттуда, откуда и пожар, — с северо-запада. Как будто он все время гнался за пожаром и в конце концов настиг. Холодный и косой, он зашумел в степи. Пожар, добиваемый дождем, нехотя затухал.
Ливень, с перерывами, продолжался целую ночь. Промокшие до нитки, окоченевшие и голодные чабаны не сомкнули глаз, стерегли отару, чтобы не разбежалась. Жигжитов отдал сыну свою овчинную шубу, но это мало помогало. Намжил совсем обессилел и плохо разбирал, что говорила мать:
— Бедный сынок… Ну, потерпи немного. Скоро утро…
Солнце встало ясное, доброе. Словно понимая, что нужно обсушить людей, оно принялось щедро пригревать. От одежды, от животных, от почвы поднимался пар. Посиневший, стуча зубами, Намжил смотрел на солнечный диск и думал: «Вот еще покушать бы…»
Подъехал старик Чимитдоржиев, который издавна пасет свою отару по соседству от Жигжитова. Чимитдоржиеву за пятьдесят, но он крепок и бодр, и только седые брови выдают его возраст. Спрыгнув с лошади, он поздоровался со всеми и даже Намжилу пожал руку.
— Худо у вас, знаю, — сказал старик, вздохнув. — Видел огонь. Всю ночь вас искал. Привез еду…
Он развязал брезентовую сумку и достал лепешки, вареную баранину, масло, соль.
— Спасибо, — сказала Хандама и подала первый кусок Намжилу.
— Дай мне покурить, — попросил Жигжитов. — Потерял свою трубку…
— На́ трубку. На́ табак. Бери. Пусть у тебя остается. — Помолчав, старик добавил: — Наше стойбище пожар не тронул. Ваше все сгорело… Проезжал, видел… Один котел уцелел, только треснул…
Хандама, не успев прожевать кусок, заплакала. Чимитдоржиев вздохнул, поднялся:
— Поеду к председателю… Помогать вам надо…
Он вскочил на лошадь и исчез за сопкой.
Поев, Намжил завернулся в шубу и попробовал уснуть. Но сна почему-то не было. Мать продолжала всхлипывать. До мальчика донесся ее голос:
— Все пропало… Кровати пропали… Швейная машина пропала… Мое шелковое платье пропало…
— Не надо, Хандама, — сказал отец.
— Твой шерстяной костюм пропал… Твои туфли пропали… Радио пропало… Все пропало…
— Колхозные овцы не пропали. А вещи снова наживем…
Удивленный разговорчивостью отца, Намжил открыл глаза. Отец сидел, по обыкновению поджав под себя ноги, и покуривал трубку. Лицо у него испачкано сажей, малахай обгорел. У матери на щеке ссадина, волосы растрепаны. Намжил осмотрел свои руки, они грязны и в царапинах.
— Не надо, мама, — сказал он, не узнавая своего огрубевшего голоса.
Говоря так, Намжил старался подражать отцу: мужское ли дело расстраиваться из-за каких-то тряпок. Он и не подозревал, что в душе отец жалеет набор трубок, который привез из Читы с совещания чабанов. Самому Намжилу до слез жалко учебники и особенно футбольный мяч, но мужчина не должен думать о пустяках.
— А, сынок, — сказала Хандама. — Мы десять лет наживали своим трудом. Ты думаешь, это легко?
Часа в три приехала грузовая автомашина. Из нее вылезли председатель колхоза Бадма Цыренов и бухгалтер. Одеты оба по-городскому: в пальто, в шляпах, при галстуках; но на ногах — сапоги; у председателя — роговые очки; бухгалтер косит так, что кажется: он постоянно смотрит на кончик своего носа, это у него после фронтовой контузии.
— Здравствуйте, — пробасил председатель и, как старик Чимитдоржиев, пожал руку Жигжитову, Хандаме и Намжилу. — Спасибо, что сохранили отару… Сегодня мы провели правление. Колхоз решил выделить вам новую юрту, продукты, одежду… Денег даем…
— Ты знаешь, Арсалан, — сказал бухгалтер, рассматривая кончик своего носа, — я всегда сторожу колхозную копейку. А тут голосовал двумя руками…
Жигжитов в знак благодарности наклонил голову, Хандама прослезилась, а Намжилу внезапно стало очень весело и захотелось завертеться волчком.
— А колхозники еще и сами помогут вам, — сказал председатель.
— Чабаны помогут, — подтвердил бухгалтер.
Оказалось, что на машине привезли юрту. Ее поставили за полчаса, как принято — входом на юг. Дальнейшая беседа велась уже в юрте.
Вскоре заскрипела подъезжавшая телега. Это старик Чимитдоржиев привез кровать — никелированную, с сеткой, с шишками, точь-в-точь такую, какая была у Жигжитовых.
— Берите, — сказал старик и по привычке вздохнул. — Мне она все равно не нужна. Берег для дочки. Да она не едет, шибко занята в театре. Берите, берите…
Потом приезжали другие чабаны и привозили кто что мог.
Только что рассвело. Жигжитов, Хандама и Намжил сидели в юрте за столиком и завтракали. Намжил еще не проснулся как следует. Чтобы стряхнуть сонливость, он затеял разговор.
— Папа, — сказал он, — мы сегодня будем пасти в пади Цокто?
— Но, — ответил отец, и Намжил понял: да, пасти будут в этой пади.
Намжил сказал:
— Мама, видишь, как хорошо все кончилось. Прошло немного времени, а у нас уже почти все есть. Даже радиоприемник…
— Есть, есть, — с досадой ответила мать. — Только хуже… Тот был… как называется… «Родина». А этот — какая-то «Искра»…
— Да это одинаково, мама.
— Нет, не одинаково…
Она разливала густой зеленый чай по кружкам и заправляла его молоком, сливочным маслом и солью, делая так называемый сливан, любимый бурятами.
— Не одинаково, — ворча, повторила она. — У меня были чашки с голубыми цветами. А на этих какие? Не поймешь, какие…
— Но, — сказал Жигжитов и передвинул трубку из одного угла рта в другой.
После завтрака Жигжитов и Намжил погнали отару на пастбище. Когда они спустились в падь Цокто, Жигжитов сказал:
— Паси здесь. Я съезжу посмотрю, где трава получше.
Он поехал в падь Ойно. Солнце поднималось, испаряя росу на цветах и траве.
«Скоро стричь овечек будем», — подумал Жигжитов.
Наступил июнь; тепло в нынешнем году запоздало, и теперь появились сразу и майские и июньские цветы. Лиловым цветом цвели колокольчики и альпийские астры, желтым — маки и лютики, алели огоньки и саранки, кое-где еще голубел ургуй. После выпавшего ливня и установившейся жары пошла в рост молодая сочная трава. Даже там, где прогулялся пал, даже в пади Ойно, она зеленела ярко и неистребимо.
В НАЧАЛЕ МАЯ
Евгений щеткой чистил сапоги.
— На свидание собираешься? — услышал он голос ефрейтора Пичуева.
— Возможно, и на свидание…
Пичуев подошел ближе — цыгановатый, с щегольскими бачками, с тонкими, подбритыми бровями. Глянув сверху вниз на Снежкина, он усмехнулся:
— Возможно? А ты ответь прямо… Не бойся, Пичуев не отобьет твою Машу или Дашу… У Пичуева своих девах хватает…
Евгений выпрямился. Кровь отлила от лица, и на нем явственно проступили веснушки. Гладкие, цвета соломы волосы растрепались и смешно торчали в разные стороны.
— Слушай, Пичуев… Какой же ты все-таки… — Евгений замолчал, не находя слова. Пичуев все усмехался:
— Ну, давай, давай… Ругни Пичуева…
Он подождал, но, видя, что Снежкин молчит, повернулся и лениво, вперевалку, зашагал прочь. Солдат посмотрел ему вслед. «Какой же он все-таки… Какой…» Но нужное слово так и не пришло.
Приведя себя в порядок, Евгений отправился доложить старшине заставы. Старшина, старый служака-сверхсрочник с обкуренными запорожскими усами, долго поворачивал солдата, как Тарас Бульба сына («А ну, повернись, Снежкин»), разглядывал спереди, сзади, сбоку, проверял, хороша ли заправка, пришит ли чистый подворотничок, вычищены ли сапоги. Наконец улыбнулся в усы:
— Вид подходящий. Разрешаю идти в городской отпуск. И смотри, чтоб все было нормально.
— Все будет нормально, товарищ старшина, — улыбнулся, в свою очередь, Евгений.
Он вышел с заставы, когда солнце показывало уже почти полдень. Пограничный городок, на окраине которого размещалась застава, был по-воскресному оживлен. Взрослые неторопливо гуляли по вымощенным белым камнем тротуарам или сидели, беседуя, у ворот на низких некрашеных скамейках, а ребятишки ошалело носились по мостовой. Щедро пригревало солнце, теплый ветер колыхал флаги, еще не снятые после первомайского праздника.
Евгений шел, стараясь сдержать шаг: ведь времени еще много. У Нины он должен быть в час. Но ноги сами несли его вперед, к тому бревенчатому дому с зелеными резными наличниками, где живет Нина.
Он встретился с нею впервые в феврале, на вечере в районном Доме культуры. К началу киносеанса он тогда опоздал и к своему месту пробирался в темноте, задевая за чужие ноги. Наступив в последний раз кому-то на ноги и услышав плачущий женский возглас: «Ой! Да осторожнее вы!» — он плюхнулся на стул. Тот же женский голос справа сказал: «Ну, и медведь. Чуть пальцы не отдавил». Евгений покосил глазами, но дипломатично промолчал. Человек скромный, стеснительный, он чувствовал себя виноватым. И вдруг улыбнулся неожиданной даже для самого себя озорной улыбкой, подумал: «Ничего, милая, это не смертельно».