Когда кончилась картина и в зале зажегся свет, уже знакомый Евгению женский голос сказал:
— Так и есть. Поцарапал туфли…
Багровый от смущения, он кашлянул и повернулся к соседке. Глянул на нее, и его сердце непривычно дрогнуло. Рядом с ним сидела обыкновенная девушка — светловолосая, сероглазая, с чуть вздернутым носом, в простеньком коричневом платье, но он глядел на нее и не мог отвести взгляда.
— Вы не на меня, вы лучше на туфли посмотрите, — сердито сказала девушка и тут же добавила: — Ну, да ладно, бог с ними…
Потом начались танцы. Как-то случилось так, что Евгений и соседка очутились в одном месте и стали у стены, наблюдая за танцующими.
— А вы что не танцуете? — спросила девушка.
— А как же!.. Вот именно… — невпопад ответил Евгений и, чувствуя, что вновь начинает краснеть, сказал более членораздельно: — Я вообще не танцую…
У гардеробной они тоже оказались вместе, и, когда девушка переобувалась в валенки, Евгений помог ей. Вместе вышли на улицу и побрели по безлюдным, переметенным поземкой тротуарам. Дул неласковый «сивер», поскрипывал снег: под валенками девушки чаще и глуше, под сапогами Евгения реже и тоньше. Солдат всю дорогу пытался заговорить — и молчал, порывался взять девушку под руку — и не брал, робел. На душе было смутно, тревожно.
Они стали встречаться, правда редко и накоротке. Видеться бы с нею каждый день, но известно, что такое солдатская служба: перевести дух некогда. Да и у Нины свободного времени в обрез: днем работает в сберкассе, вечером учится в школе рабочей молодежи. Встречались обычно в Доме культуры, а когда потеплело — на скамейке у городского сада. А вот на сегодня, на первый день Нининого отпуска, Евгения позвали к девушке в дом. Приглашая его, Нина засмеялась:
— Хочу тебя маме показать. Но учти: она у меня строгая…
Вспомнив об этом, Евгений вздохнул.
Он вышел на центральную улицу. Она была длинной, но неровной и тянулась параллельно реке, рассекавшей городок на две равные части. Река освободилась ото льда, но на берегах еще были нагромождены льдины — большие и малые, самой причудливой формы, голубые, белые, грязно-серые. Льдины, подтаяв, иногда разламывались и осыпались со звоном. Улица вместе с рекой круто повернула влево. Миновав поворот, Евгений заметил невдалеке на берегу группку людей. Люди суетились, махали руками, кричали что-то неразборчивое. Покрывая все крики, вырвался истошный женский вопль: «А-а-а…» Услышав его, Евгений вздрогнул и бегом, оступаясь, стал спускаться к реке.
С разбегу он налетел на здоровенного парня, стоявшего об руку с девушкой. В глаза почему-то бросились кудрявый смоляной чуб парня и значок ГТО на лацкане его серого пиджака и накрашенные пухлые губы его подруги.
— Что произошло? — бросил Евгений парню.
Тот зачем-то облизнулся и охотно ответил:
— Да, понимаешь… мальчонка убежал от матери к реке… Поскользнулся на льду и упал в воду…
— Ах, это ужасно, — подхватила девушка с накрашенными губами. — Он тонет… А мой Игорек не умеет плавать, — и она крепче вцепилась в его руку.
— Не то что совсем не умею, Верочка… Просто не уверен в своих возможностях…
Не слушая больше их, Евгений, расталкивая людей, побежал к реке. На ходу сбросил фуражку, и она зеленым колесом некоторое время катилась по гальке следом за ним. Вскочив на льдину у самой воды, солдат остановился, оглядел реку. Ага, вот он! Метрах в двадцати от берега показалась черная стриженая голова. Лицо бледное, ни кровинки. Ртом жадно ловит воздух…
— Держись! Не робей! — крикнул Евгений мальчишке и бултыхнулся в воду.
Ледяная вода обожгла тело, дыхание перехватило. Сразу же намокшие гимнастерка и брюки, тяжелые яловые сапоги потянули вниз. Подумалось: «Как глупо: сбросил фуражку, а надо бы сапоги…» Сапоги можно было сбросить сейчас, в воде, но следовало торопиться: голова мальчишки опять скрылась под водой.
Отмеривая саженками, Евгений плыл к утопающему. Мальчишка держался молодцом, не сдавался, но, когда подплывший Евгений обхватил его за туловище одной рукой, он как-то весь обмяк, стал вялым, безвольным. Солдат встряхнул его, это не подействовало: мальчишка потерял сознание, теперь он не помогал и не мешал своему спасению.
Левой рукой обхватив щуплое детское тельце, правой загребая желтую кипящую воду, Евгений поплыл назад. Сильное течение отжимало от берега, тянуло на дно.
«Ничего, ничего, — подбадривал себя Евгений, — только бы в омут не затащило, а так будет все нормально…» Он вспомнил грозного усатого старшину и опять подумал: «Все будет нормально, товарищ старшина!..»
У берега судорога свела ему окоченевшие ноги, волна ударила в лицо, и он едва не захлебнулся. Оранжевые круги зарябили перед глазами. Не выпуская мальчишку, почти ничего не видя и не слыша, он рванулся из последних сил и свободной рукой судорожно, мертвой хваткой, поймал что-то твердое: с берега вовремя сбросили доску.
Мокрый, посиневший, с еще тяжелой головой, Евгений сидел на камне и водил глазами по сторонам. Кто-то подал ему фуражку, и он машинально надел ее. Мать мальчишки — немолодая, простоволосая, в разорванной синей блузке, с провалившимися глазами — на секунду оторвалась от сына, которого только что откачали: вдоволь наглотался воды, и подошла к Евгению.
— Спасибо, родной, — сказала она, заплакала и снова засеменила к сыну.
Из толпы ласково посоветовали:
— Ты, солдат, не сиди. А то, чего доброго, простудишься…
Евгений тряхнул головой, встал. Сердце билось все еще часто и резко, но бодрость уже возвращалась. Он улыбнулся своей неожиданной озорной улыбкой:
— Верно, продрог малость… Да это не смертельно…
Заметив давешнего парня с девушкой, Евгений с той же озорной улыбкой сказал ему:
— А значок ГТО сними. Он тебе ни к чему!..
Парень оторопело заморгал, а спутница еще сильнее вцепилась в его руку:
— Ах, это ужасно! Но ты, Игорек, не обращай внимания…
Загасив улыбку, Евгений поднялся по склону, пересек главную улицу и дальними переулками стал пробираться на заставу. Нелепо было идти сейчас к Нине в мокром обмундировании, в хлюпающих водой сапогах и в сухой фуражке. Как все это внезапно и быстро получилось. Шел к девушке в гости, а попал в реку. Экая досада — сорвалась встреча. Ведь Нина будет ждать его. А что скажет мать, когда он не придет? Еще обидятся… Но когда же он сможет теперь зайти к ним?..
Такая возможность представилась скоро, спустя два дня. На заставе, узнав о поступке Евгения, горячо одобрили его. Сам старшина сказал: «Добре, Снежкин», а ефрейтор Пичуев, вперевалку подойдя к Евгению после боевого расчета, нарочито громко произнес: «Пичуев одобряет твои действия. Молодец!» Начальник заставы объявил Евгению благодарность и предоставил внеочередной городской отпуск. И вот, наглаженный и начищенный, Евгений опять идет по центральной улице вдоль реки. Народу меньше: будничный день. Но солнце светит все так же празднично, щедро, все так же веет теплый ветер.
У знакомого домика с зелеными резными наличниками, с высоким крыльцом без перил Евгений остановился, неуверенно постучал в окно.
— Кто еще там? — отозвался тонкий жесткий голос, и на крыльцо вышла худая женщина в марлевом чепчике. Продолговатые, темно-серые, как у Нины, глаза смотрели сурово, изучающе.
— Здравствуйте, — сказал Евгений.
Женщина неприветливо ответила:
— Здравствуй, кавалер.
Из-за плеча женщины выглянуло раскрасневшееся лицо Нины. Она радостно вскрикнула и, по-домашнему босая, сбежала с крыльца:
— Мама, да это Женя! Тот самый, что сынишку Авдеевых спас!
— А, так это ты, — протянула хозяйка, и ее глаза подобрели. — Ну, здравствуй еще раз, Евгений. Проходи в дом.
— Пойдем, пойдем, Женя. — Нина тормошила его и быстро-быстро говорила: — Будем чай пить. Я как раз только что пирожки испекла. Видишь, даже фартук не успела снять…
Чай пили втроем в тесноватой, недавно побеленной комнате с выцветшими фотографиями на стенах, с домашними лимонами на подоконниках. Было прохладно, уютно. Мать Нины молчала, изредка посматривая на Евгения. Выпив три стакана, она поднялась:
— Ну, мне пора по хозяйству. А вы сидите. Или хотите — пройдитесь погулять.
В дверях она обернулась и сказала:
— Ты, Евгений, не обижайся, если встретила неприветно, кавалером обозвала… Всякое видала я в жизни. Вот и строга к людям… А настоящих уважаю…
Когда они остались вдвоем, Нина подошла к притихшему Евгению, положила ему руки на плечи:
— Какой же ты у меня, оказывается, славный… — и поцеловала в губы.
…Держась за руки и ни о чем не разговаривая, они спустились с крыльца и пошли по улице. Позади остались окраинные дома, огороды. Евгений и Нина выбрались на проселочную дорогу, по-летнему сухую и пыльную. Солнце припекало сильнее и сильнее, покрывая загаром все, что можно покрыть. Даже молоденькие сосны, росшие по обочинам дороги, казалось, приняли свой бронзовый загар под солнечными лучами. А вот березы никакой загар не возьмет: они стоят на взгорье по-прежнему белые-белые. Лишь кое-где на их ветках из лопнувших почек выглядывает юная зелень, обещая пышную листву.
ВЗРОСЛЫЕ ДЕТИ
Стариков провожала жена Полуянова, Фекла Ильинична. Была она маленькая, сухощавая, и если смотреть сзади, то казалась подростком. Но, когда она оборачивалась лицом, блеклым и сплошь изрезанным морщинами, из-под белого пухового платка виднелись пряди волос почти одинакового с платком цвета.
Фекла Ильинична наблюдала, как муж и Феоктистов садились в автобус. Пассажиры беспокоились, толкались у подножки, торопливо влезали в машину; шофер — с выпяченной грудью, в стеганке, в валенках с калошами — стоял рядом с очередью и покручивал усики. Когда старики добрались до подножки, получилась заминка. Девушка в рыжей плюшевой шубе, тугощекая, с вздернутым под прямым углом носиком никак не могла развернуть свой застрявший в проходе чемодан. В хвосте очереди зашумели.