— Андрей в командировке, — сказала молодая. — Вы неудачно зашли…
— Да, Андрей Никитич где-то в районе.
Повторилось молчание, еще более неловкое. Феоктистов переступал с ноги на ногу, чувствуя, как краска заливает ему шею. Мельком взглянул на Полуянова: у того на лицо наползали бурые пятна. Оба поняли, что надо уходить.
Уже в дверях Феоктистов вспомнил о сумке.
— Возьмите. Это вам с Андреем, — сказал он. — Гостинцы…
— К чему это? — поморщилась молодая женщина.
Но мать взяла сумку:
— Если есть грибы и ягоды, то…
Щелкнул английский замок, и старики не расслышали окончания фразы. Они почти сбежали с лестницы. На улице Полуянов дал волю своему гневу:
— Черт знает что! Даже сесть не пригласили!
— Подожди, не надо, — сказал Феоктистов, и его изможденное лицо сморщилось, как от зубной боли.
— Ладно, молчу. Но все-таки это свинство!
На обратном пути старики не проронили ни слова. На щеках у Полуянова прыгали желваки. А Феоктистов брел, оступаясь, и думал об Андрее, о его жене, о том, что сейчас произошло. Кого Андрей взял в жены, почему не сделает из нее человека, какой он сам теперь? Феоктистов пытался внушить себе: все, что случилось в квартире сына, это пустяк, не заслуживающий внимания. Но сердце ныло сильнее и сильнее.
Когда вошли в подъезд, Феоктистов сказал:
— Дмитрий, я завтра еду домой. Не серчай, так мне лучше…
Полуянов взглянул ему в глаза и понял: отговаривать бесполезно. Почесав в раздумье переносицу, он ответил:
— Ну ладно. Только и я с тобой…
За обедом старики объявили о своем желании ехать. Маша от неожиданности выронила ложку, а Иван Григорьевич развел руками:
— Как же так? Мы тут целый культпоход для вас наметили. В театр, кино, музей, на эстрадный концерт…
— Эстрадный концерт? Не до концертов нынче. У Никиты неотложное дело, надобно срочно ехать. Ну, а мы привыкли всегда быть вместе. Не серчайте. Когда-нибудь еще свидимся…
Весь обед Феоктистов морщился, будто у него болели зубы. А Полуянов туманно, намеками, рассуждал о взрослых детях, которым наплевать на родителей. Маша и муж бледнели, принимая намеки на свой счет. Полуянов видел это, жалел их, но удержаться не мог.
Утро, когда старики уезжали домой, было мрачным и холодным. Оттепель за одну ночь сменилась стужей. Висел туман, такой густой, что казалось, он давил на город; в сумраке горели уличные фонари, машины двигались медленно, с зажженными фарами — словно ощупью. Мороз перехватывал дыхание, норовил пробраться сквозь одежду и обувь. Но Полуянову в добротной шубе и фетровых бурках было терпимо. Тепло было и Феоктистову, которого Иван Григорьевич заставил надеть в дорогу свои валенки.
В СОСНОВОЙ ПАДИ
Начальник заставы младший лейтенант Клымнюк — немолодой, с проседью, в офицеры вышел из старшин-сверхсрочников, — обдумывая каждое слово, отдавал приказ на охрану государственной границы. Временами он брал указку и водил ею по висевшей на стене карте или по примостившемуся в углу макету участка заставы.
Перед ним стояли рядовой Самсония и сержант Потапов. Первый — смугловатый, горбоносый грузин со щеточкой черных усиков, низенький, поджарый. У второго все крупно, солидно: мясистый с оспинками нос, резко выдающиеся скулы, широкий, плотно сжатый рот. Оба с автоматами на груди, в темно-серых ушанках, в кирзовых сапогах, в полушубках. У Самсония полушубок был ниже колен, а у Потапова он не доставал до колен: сержант был выше на голову.
Сначала и Потапов и Самсония внимательно слушали начальника заставы. Но вот Самсония украдкой покосился на застывшего рядом сержанта, раз, другой переступил с ноги на ногу. Офицер, недовольный, сказал:
— Вас что-то отвлекает, Самсония? Надо быть внимательнее.
— Слушаюсь, — встрепенувшись, ответил солдат; он покраснел и, не взглянув больше на Потапова, досадливо подумал: «А все из-за тебя…»
Если бы в эту минуту спросить Самсония, в чем виноват перед ним Потапов, он бы ответил: я думал о сержанте и потому плохо слушал начальника заставы, вот и получил замечание. Логики в таком объяснении было бы, признаться, мало. Но Николай Самсония — человек горячий и не очень считающийся с логикой. Если он кого-нибудь начинал недолюбливать, то делал это со всей силой своего южного темперамента.
А сержанта Сергея Потапова он недолюбливал. Трудно сказать, с чего это пошло. То ли с того дня, когда сержант, принимая отделение, выстроил солдат и, оглядывая их зелеными холодноватыми глазами, сказал Самсония: «Заправочка хромает. Затяните пояс туже. Гимнастерку сзади расправьте. Сделайте, как положено»; то ли с того занятия по тактической подготовке, когда сержант строго взыскал с Самсония за неправильную перебежку; то ли с того наряда, когда Потапов и Самсония впервые вдвоем вышли на границу и сержант сделал солдату внушение, чтобы тот тщательнее маскировался.
Но так или иначе, а Самсония было ясно: отделенный к нему придирается. Только и слышишь: «Устраните ошибку и не допускайте ее впредь… Делайте, как положено… Как устав велит…» Слова-то какие: впредь, как положено… Сразу видно: сухарь, формальная душа. Ругать умеет, а похвалить — шалишь! За месяц службы на заставе Потапов ни разу не похвалил Самсония. Правда, особых поводов для этого не было, но все-таки… Ведь объявил же Николаю две благодарности прежний командир отделения, младший сержант Казакевич. Вот был сердце-человек: веселый, свойский, по мелочам не придирался. С ним можно было запросто на «ты»… Жаль, сняли Казакевича.
А этот строгость на себя напускает, как будто он начальник заставы или по крайней мере старшина. Лишний раз не улыбнется. Скучно с таким, ей-богу, скучно!
Особенно не любил Самсония бывать с Потаповым в пограничных нарядах: несколько часов один на один. На заставе легче: там людей больше.
Именно об этом думал Николай Самсония, когда его и сержанта дежурный вызвал в канцелярию. Именно эта мысль и отвлекла его в то время, когда начальник заставы отдавал боевой приказ.
После замечания, сделанного ему офицером, Самсония старался слушать в оба уха.
— Повторяю, — сказал Клымнюк. — Основная ваша задача — охрана пади Сосновой, у реки. Понятно, товарищ Потапов?
— Так точно, понятно! — ответил сержант.
— А вам, товарищ Самсония?
— Мне тоже понятно, товарищ младший лейтенант.
— Хорошо.
И тут Самсония снова подумал о сержанте Потапове: «А вот интересно, как бы ты повел себя, если б вправду столкнулся с нарушителями… Выговаривать за плохо почищенные пуговицы ты мастер… А посмотреть тебя в серьезном деле…»
Начальник заставы, провожая наряд, вышел на крыльцо. Здесь же находился дежурный по заставе, командир второго отделения сержант Каночкин — подвижный, известный в подразделении остряк, к месту и не к месту приводящий строки из стихов и песен. Наклонившись к Потапову, Каночкин громким шепотом заговорил:
— Ну как, комсомольцы — беспокойные сердца? Смотрите, вам с Самсония даже луна подсвечивает. И такой на небе месяц — хоть иголки подбирай! Верно, нарушитель не иголка, но и его подобрать можно…
Самсония засмеялся: остроумный человек этот Каночкин! А Потапов без улыбки сказал:
— Да, видимость определенно хорошая.
Было светло как днем. Приземистый домик заставы, просторный, широкий двор с плетеным тальниковым забором, вышка у ворот, проселочная дорога, заснеженные сопки, поросшие соснами и березами, — все было облито ровным голубоватым светом.
— Видимость хорошая, значит нужно больше заботиться о маскировке, — сказал Клымнюк и, помолчав, добавил: — Ну, желаю успеха.
Он подождал, пока пограничники, миновав ворота, зашагали по дороге к лесу, и вернулся в канцелярию. Посмотрел еще раз на карту, на макет, нашел падь Сосновую… В этом районе с двух до шести будут нести службу Потапов и Самсония. Потапов и Самсония… Он не случайно послал их вместе, он вообще старается их чаще посылать вдвоем. Самсония ершится, так пусть побыстрее привыкает к новому командиру.
Младший лейтенант, ссутулив острые плечи, сел за письменный стол, побарабанил длинными тонкими пальцами по настольному стеклу, взглянул на «ходики»: через полчаса следует отправить новый наряд, затем съездить для поверки на границу, затем, если останется время, часикам к шести проверить, правильно ли решила дочь задачи. Он захватил с собой ее тетрадь — обязательно надо просмотреть до восьми, до ухода Варюшки в школу.
В помещении заставы стояла тишина. Только в канцелярии приглушенно тикали часы да за стеной, в комнате, где отдыхали пришедшие из наряда пограничники, кто-то вкусно, с переливами похрапывал.
…Обойдя свой участок, Потапов и Самсония возвратились к пади Сосновой. Падь лежала вблизи реки и густо заросла сосняком. Отсюда и ее название — Сосновая. Рядом с падью возвышалась небольшая, но крутая сопка Плешивая. Это наименование тоже было оправданным. У подножия сопки рос сосняк, но чем выше, тем он был реже, а на самой вершине все было голо. Казалось, сосны, взбиравшиеся на сопку, не выдерживали подъема и одна за другой сдавались, оставаясь на месте; ни у одной не хватило сил добраться до вершины…
На этой-то сопке и расположился наряд. Потапов и Самсония легли за поваленную сосну, на подтаявший, почерневший снег, похожий на соты. Обзор отсюда был отличный: вот извилистая падь, вот прямая лента замерзшей реки.
Было тихо, безветренно. Пахло хвоей, прелыми прошлогодними шишками и травами. Наступил март: дни теплые, солнечные, со звоном ручьев, с птичьей разноголосицей, а ночами все же крепко подмораживало.
Самсония, поеживаясь, взглянул на звезды: как будто около шести. Проверил по часам: без четверти шесть. Через пятнадцать минут сменяться. «Вернемся на заставу — обогреюсь, отдохну…» Вообще-то он промерз основательно. Когда идешь, то еще ничего, а вот когда ляжешь, как сейчас, пробирает. Да, это тебе не Абхазия… далеко до нее, до чайных плантаций родного колхоза! Сейчас там кончились зимние дожди, стоит теплынь, настоящая весна… А здесь климат суровый. Он, Самсония, не привык к забайкальским морозам, хотя, правда, самые сильные холода уже не повторятся. Потапову, конечно, что — он сибиряк, таежный зверобой, ему любой мороз нипочем.