Шофер тоже улыбнулся и, закурив, сказал:
— Я, товарищи, со всем удовольствием. Но я стрелочник. Надо у начальства спрашивать. Да вот он, председатель колхоза-то…
По ступенькам крыльца застучал яловыми сапогами коренастый седоусый старик в белой косоворотке и в соломенной шляпе с черной ленточкой. Спустившись на землю и не подходя к машине, старик проговорил высунувшемуся шоферу:
— Крой, Гоша, до дому. Совещание. На три дня. Чего ж будешь тут болтаться? Пригонишь за мной в четверг, к вечеру.
— Опять совещаться, Ерофей Иннокентьич?
— Опять, — председатель расстроенно махнул рукой и повернулся, чтобы уйти, но шофер сказал:
— Ерофей Иннокентьич, вот товарищи просят подбросить…
— А чего ж, подбрось, — ответил тот и, не взглянув на нас, стал подниматься по ступенькам.
— На мази! — шофер подмигнул нам и понизил голос. — Прокачу с ветерком!.. И недорого — по десятке с носа…
Мужчина в пыльнике поспешно полез за бумажником, а я замялся, не зная, как поступить. Шофер вдруг захохотал откинувшись:
— Да я ж шучу! Это у меня для пассажиров наипервая шутка!
«Не очень-то остроумно», — подумал я, но от сердца отлегло.
— А вы решили: левач. Ага? — шофер делал частые затяжки, докуривая. — А я ни в жизнь не замараюсь… Ну, давайте знакомиться. Георгий Батожапов. Зовите Гошей…
Я назвал себя, случайный попутчик представился Бизениным, Александром Никитичем. Шофер помог Бизенину снять рюкзак, втащить в машину чемодан. Бизенин устроился со своими вещами на заднем сиденье, я — рядом с шофером, поставив себе под ноги саквояжик.
— А далеко отсюда Байкал? — спросил я, когда мы все уселись.
— До озера приблизительно двадцать километров, — отозвался сзади Бизенин.
— До моря, — с ударением сказал Гоша. — До моря километров двадцать…
«Газик» развернулся и покатил по улице. Было около шести вечера. Солнце клонилось к закату, и зной спадал. За городком тотчас потянулись поля со всходами пшеницы, кукурузы и картофеля. За полями по обеим сторонам дороги вставал вдали лес. Гоша действительно вез нас с ветерком: машина мчалась, из-под колес брызгами вылетал гравий, позади клубилась плотная пыль.
— Славная дорожка, — сказал Бизенин. — Раньше здесь, помню, была не езда, а мука.
— Кусочки тут разные попадаются, — ответил Гоша. — Как среди людей: и хорошие есть и плохие…
Слева, на опушке леса, показались постройки.
— Деревня? — полюбопытствовал я.
— Ага, — подтвердил Гоша. — Колхоз «Путь к коммунизму» в ней…
— Не рыболовецкий?
— Не. Полеводческий. Рыболовецкие дальше, у Байкала… А колхоз крепенький. Миллионер. Председатель толковый, не слабже нашего Ерофея Иннокентьича. Этот по полеводству мастак, ну, а наш — в рыбном промысле. Омуля знает, как свои пять пальцев, ага! Умный мужик Ерофей Иннокентьич, грамотный. А вот все равно учится. Заочно в средней школе. В его-то годы! Недавно секретарь райкома в колхоз приезжал, спрашивает: как, мол, Иннокентьич, с учебой. А наш отвечает: так, мол, на мази — будущей весной аттестат зрелости получу. Секретарь смеется: вроде ты уже зрелый. А наш серьезом: выходит, не совсем…
Рассказывая, Гоша улыбался сухими коричневыми губами, поглядывал то на дорогу, то на меня. Парень был словоохотлив, и я невольно вспомнил водителя «ЗИСа», с которым ехал из Улан-Удэ. Тот весь путь молчал, и даже на переправах через Селенгу, где шоферы в ожидании парома собираются в кружок и судачат, не раскрывал рта, будто набрал в него мутно-зеленой речной воды.
За поворотом, прямо у дороги, завиднелось большое село.
— Готовьте гривенники! — засуетился Гоша, сбавляя скорость. — У нас так заведено!
Село, как принято в Бурят-Монголии, было обнесено оградой из березовых и сосновых жердей; ворота тоже жердевые, легкие; группка голопузых русских и бурятских ребятишек побежала открывать их, углядев нашу машину. Гоша, а за ним и я выбросили ребятам несколько монет. С ликующими воплями и смехом, толкая друг друга, они ловили их на лету или хватали в траве. Бизенин замешкался и не успел швырнуть своих гривенников. Он это сделал при выезде из села, там также были ворота, у которых хлопотала ребятня.
Вскоре за селом пошли болотистые кочки, сплошь поросшие ядовито-зеленым хвощом, среди которого изредка ирисы вытягивали, как головы, свои цветки удивительной синевы. Колеса «газика» затарахтели по дереву: весь болотистый участок был выложен бревнами; в машине трясло, как на катере.
На взгорке, вокруг одинокой лиственницы с капом — болезненным наплывом на стволе в виде шара — торчали покосившиеся кресты, обелиски с жестяными звездами. Один крест, новенький, выкрашенный в ярко-красное, привлек мое внимание.
— А чего удивляться, — сказал Гоша. — Такой был дед Федосей, всю жизнь вихлялся: и вашим и нашим. А когда помирал, наказал: поставьте крест по-старому, но покрасьте в красный цвет, по-новому.
— Это что за дед Федосей? — спросил Бизенин, наклоняясь к шоферу. — Не Федосей ли Петрович? Чмыхов?
— Он самый.
— Ну, вы зря о нем так. Старик был просто неглуп — и все.
— Не! — Гоша мотнул головой. — Старик все выгадывал, хитрил. Двойная душа… А вы его почем знаете-то?
— Да я из местных… Давно, правда, здесь не был, но помню…
— Худо, выходит, помните, — проворчал Гоша. — Из тутошних… А чего ж вы тогда Байкал озером зовете?
Бизенин ничего не ответил, и некоторое время мы ехали молча. Потом Гоша опять разговорился. Он рассказывал о зверях, которые водятся в прибайкальских лесах, о повадках омуля, о кинофильме, который недавно крутили в колхозном клубе, о деревнях, встречавшихся нам по пути. Деревни были часты и походили одна на другую: рубленые избы под железной крышей, с побеленными наличниками, в окнах — неизменная герань в консервных банках, на улицах мотоциклисты, черноголовые и русоголовые мальчишки, сверкающие пятками, чтоб распахнуть перед нами ворота. Гоша и я с шутками раздаривали мелочь. Бизенин бросал деньги реже и долго затем наблюдал, как ребята искали их в бурьяне. Однажды он хотел швырнуть монеты, но они выскользнули из пальцев и упали в дорожную пыль; мальчишки их не заметили. Бизенин пробормотал с огорчением:
— Пропали деньги…
Мы ехали по тайге. Прямо у дороги, высунь руку — достанешь, стояли высоченные сосны вперемежку с такими же рослыми, развесистыми березами; встречались луга с травой по пояс; много цветов, особенно розовой гвоздики, над которыми кружили крупные цветастые бабочки и стрекозы.
Я слушал Гошу, посматривал по сторонам, боясь упустить что-либо интересное. Настроение у меня было превосходное: я ехал в надежной машине, с ней в тайге не пропадешь; скоро Байкал, к которому я на этот раз добирался с другой стороны, мало посещаемой туристами, — то-то будет о чем рассказать!
Байкал я, как ни караулил, прозевал. «Газик» юркнул вниз, следом взбежал на пригорок, слева сильно дохнуло холодом, и Гоша подтолкнул меня локтем:
— Видите, ага?
Лишь присмотревшись, я различил впереди и слева, в просвете между сосновыми стволами, что-то серо-голубое, сливающееся с небом.
— Байкал! — воскликнул я.
— Не. Само море дальше. Это залив. Провал, по-нашему…
Гоша объяснил, что когда-то давно, в прошлом веке, берег в этом месте за несколько дней опустился, провалился и здесь образовался залив; люди и скот из прибрежных деревень успели выбраться, а все постройки ушли под воду, и до сих пор, как уверял Гоша, еще всплывают бревна.
Залив заслонили деревья. Через четверть часа опять слева от нас показалась вода, теперь это был уже собственно Байкал — неоглядный, зеленоватый, прозрачный; хотя до воды было метров пятнадцать, дно просматривалось хорошо. Байкал лениво колыхался, мелкой волной набегал на берег — песчаный, усеянный ракушками, галькой, корягами, щепками; песок был не желтый, а почти белый. Носились чайки, бросаясь к воде и выхватывая из нее рыбу, кричали коротко, резко и надрывно. Вдалеке смутно выступал противоположный берег.
Снова многолетние лиственницы с пепельной, в прозелени, обомшелой корой скрыли Байкал. Машина запрыгала по избитой колее; кое-где колдобины были заполнены изжелта-черной дождевой водой. Гоша озабоченно крякал. «Газик», урча, зарываясь по брюхо в грязь, вылезал из ямы, чтобы следом залезть в другую.
— А если в объезд? — подал голос Бизенин. — Помнится, берегом тоже есть дорога. Посуше, да и выгадаем маленько в расстоянии…
— Выгадаем, выгадаем, — проворчал Гоша, — ничего не выгадаем… Там сплошняком песок, засядем…
Впрочем, мы едва не засели и здесь. Колдобина попалась настолько глубокая, что даже наш ГАЗ-67 с его проходимостью вдруг забуксовал. Из-под шин, как струя из брандспойта, выскакивали ошметки грязи; машина зарывалась, оседая набок. Но Гоша дал задний ход, потом рывок — и она выбралась на сухое.
Грязь сменилась песком. И тут буксовали, но все обошлось благополучно. Лишь однажды застряли. Но Гоша и я выскочили, набирая песок в туфли, наломали веток, сунули их под колеса. Все это мы проделали довольно быстро, так что Бизенин и вылезти не успел. «Газик» тронулся.
Дорога то уводила в глубь леса, то подходила почти вплотную к Байкалу, и тогда мы видели зеленую гладь, на которой покачивались рыбацкие лодки кавасаки, бревенчатые причалы, далеко уходящие в море, вывешенные на берегу для просушки сети, полотняные палатки, в которых живут рыболовецкие бригады; у одной из палаток чубатый парень в резиновых сапогах и тельняшке выжимал вместо гири обвязанный веревкой голыш, а рядом трещал костер с треногой, к ней были наклонно приставлены насаженные через рот на палки серебристые омули, длинные и узкие; это, как объяснил Гоша, готовили особое жареное блюдо — омуль на рожне.
Солнце садилось за горизонт, и от него по воде шла расширяющаяся багровая полоса. Становилось все прохладнее; засмеявшись — на дворе-то июль! — я поднял воротник пиджака. Сумерки растекались из тайги и затопляли прибрежный кустарник, отмель. Деревни попадались совсем редко.