Схоронившись в камыше, Ишков и Тимофей затихли. Ждать пришлось недолго. Вверху захлопали крылья. Ишков вскинул ружье и, почти не целясь, выстрелил. Гусь серым камнем полетел вниз. Через несколько минут показалась утиная стая, за ней вторая. Загремели выстрелы: Ишков стрелял влет без промаха.
— Хватит, друже, — сказал он чуть погодя. — Пошли до дому…
Они собрали в мешок трофеи — два гуся и семь уток — и зашагали к заставе. По пути им встретилась сверкавшая лаком «Победа». Когда они поравнялись, машина остановилась и из нее высунулся пожилой мужчина с седой клинообразной бородкой, волосы же из-под кепки торчали совершенно черные.
— Здорово, старшинка, — приветствовал он Ишкова. — Каково охотничал?
— Неплохо, Иван Кузьмич, — улыбнулся Ишков. — Куда направление держите?
— На четвертую ферму, паря. Там окот овец начался… Ну, будь здоров! Привет Мелекяну!
«Победа» поехала дальше, качаясь на ухабах.
— Кто это? — спросил Тимофей.
— Бакушев. Председатель здешнего колхоза «Пограничник».
— Бакушев? — переспросил Тимофей. — У него дочь есть? Таня?
— Есть. А ты уже успел узнать про это?
— Мы с ней в дороге случайно встретились…
Тимофей вспомнил озорное, смеющееся лицо девушки.
Странно, но почему-то всю обратную дорогу он думал о Тане Бакушевой.
После двухдневного пребывания в отряде, на партийном активе, вернулся капитан Мелекян. Едва лошади капитана и его коновода въехали в распахнутые ворота заставы, повалил снег, закрутил ветер — и понесло, понесло, словно Мелекян привез с собой непогоду.
Ох, эти весенние метели в Забайкалье! Начинаются они неожиданно, коварно. Смотришь — небо бездонное, чистое, пригревает солнце, дует ласковый ветерок. Но вот ветер резко усиливается, он уже воет, ревет, сшибает с ног. По небу ползут низкие, набухшие снегом тучи. Пройдет каких-нибудь полчаса, а непогода уже властвует вовсю: как в падучей, бьется ледяной ветер, несет снеговерть, вокруг темно, ничего не разберешь.
«Худо тому, кого застанет буран на дворе, — подумал Тимофей, прислушиваясь к завываниям ветра за окном. Стены казармы содрогались. — Сейчас каждый норовит укрыться под крышу, а тут сами идем. Что поделаешь, служба такая…»
И, поеживаясь, он стал готовиться в наряд.
Ну, и намучались они с Ишковым в этом наряде! Дозор был дневной, но тьма, как ночью. Ноги тонули в рыхлом, глубоком, по колено, снегу, ветер рвал одежду, швырял на землю, снежные хлопья секли лицо, забивали глаза, рот. В чащобе было тише, но на открытых местах доставалось. Черт бы побрал этот буран!
На заставу Тимофей возвратился полуживым. Он настолько ослабел и замерз, что пальцы не слушались и он не мог расстегнуть полушубок. Ишков подошел и, блестя плешиной, помог ему:
— Окоченел, друже? Да, намаялись мы. Треклятая погодка…
— Еще как намаялись! — с сердцем ответил Тимофей, стаскивая мокрые разбухшие сапоги. — А какой прок от того?
— То есть как это какой прок? — не понял Ишков.
— Да так… Мы маялись с вами, а нарушитель и не думал идти…
— А ты откуда знаешь, думал он или не думал? — насупил Ишков белесые брови.
— Я-то точно не знаю. Но участок-то наш спокойный, чуете?
— Чую, чую… Чую вот что: не понимаешь ты границы. Я тебе повторяю: сегодня спокойно и завтра спокойно, а послезавтра может такое завариться, понял?
Тимофей, не отвечая, ожесточенно протирал паклей разобранные части автомата.
Ишкову не понравился этот разговор: парень охладевает к службе. Ишков доложил начальнику заставы, тот ответил, что и отделенный жалуется на Речкалова: небрежно несет службу.
— Лаврикину-то особенно нельзя верить, — заметил Ишков.
— Конечно, — согласился Мелекян. — Но вам-то я верю… Короче говоря, надо разобраться в этом деле…
…Днем Тимофей, Нажметдинов и еще один пограничник были посланы патрулировать дорогу в районе Николаевки. Двигаясь по проселку, наряд, если это требовалось, проверял у встречных документы, осматривал автомашины.
Подошли к окраине села. Первая с краю изба была недавно отремонтирована. Под солнцем поблескивала некрашеная железная крыша. Изба и двор были обнесены забором, белеющим свежевыструганными досками. Два окна выходили прямо на улицу, под ними чернели кусты еще не распустившихся черемухи и дикой яблони.
Когда наряд поравнялся со двором, калитка со скрипом отворилась и на улицу вышмыгнула девушка. Это была Таня, Тимофей тотчас узнал ее. Только одета она была нынче по-иному: в темно-синее пальто и красный берет, а на ногах — те же желтые сапожки.
— Здравствуйте, мальчики, — сказала Таня, щуря глаза.
— Здравствуйте, — вразброд отозвались пограничники.
Девушка пошла с ними рядом.
— В клуб иду. Сегодня у нас вечерком танцы под радиолу. Кто свободен — приходите, милости просим. Да и домой заглядывайте, я и папа всегда будем рады…
«Насчет папы не ручайся», — подумал Тимофей.
Девушка шутила, смеялась, по-озорному сверкала глазами. Тимофей был готов побиться об заклад, что Таня чаще, чем на других, взглядывала на него. Да и приглашение заходить не на него ли рассчитано? Таня не подавала виду, что Тимофей ей знаком, но он ясно видел, что она узнала его.
Пройдя квартал, девушка свернула к клубу:
— До свиданья, мальчики! Жду в гости!
И в упор посмотрела на Тимофея. Ему даже стало неловко, хотя в то же время и приятно.
«А что ж, можно и встретиться, — размышлял после на досуге Тимофей. — Все, чую, будет веселее…»
Через неделю ему удалось получить увольнительную в село. Надраив пуговицы, наваксив сапоги, попрыскавшись одеколоном, Тимофей направился в клуб. Он пришел рано — клуб был еще закрыт. Тимофей хотел сходить домой к Тане, но не решился и принялся изучать метровую яркую афишу у входа в клуб. Афиша извещала, что в двадцать часов состоится лекция о любви и дружбе, после лекции — танцы. Лектор был из области, афиша это подчеркивала. «Интересно, — подумал Тимофей. — Послушаем».
Постепенно начали подходить парни и девушки. Они с любопытством поглядывали на незнакомого рослого пограничника, переговаривались, щелкали кедровые орехи. Пришла сторожиха — хромая женщина с перевязанной щекой — и сняла замок с дверей. Вместе с другими Тимофей вошел в помещение. Зал был невелик, мест на сорок; стены украшены портретами, плакатами, монтажами. Тимофей усмехнулся: Таня постаралась. Он уселся у стенки под фотомонтажом «Миру — мир!»
Клуб заполнился быстро. На сцену, дробно стуча каблуками туфель, вышла Таня и объявила:
— Внимание, товарищи! Сейчас будет прочитана лекция на тему «О любви и дружбе». Читает лектор областного лекционного бюро товарищ Ключиков.
В зале жидко захлопали, когда на трибуну взобрался маленький, сгорбленный человек с морщинистым лицом и седой головой. Разложив перед собой толстую кожаную папку, Ключиков высморкался, а затем сказал:
— Многоуважаемые товарищи, разрешите мне приступить к своей актуальной лекции…
Говорил Ключиков однотонно, шепелявя, уткнувшись в бумаги. Он говорил о двух индивидах, вступающих в определенные отношения между собой, потом взялся приводить на эту тему высказывания разных деятелей в области политики, науки, литературы, искусства, образования, здравоохранения и даже физкультуры. На цитаты ушло минут тридцать, после чего лектор снова вернулся к «двум индивидам».
Зал, набитый молодежью, изнемогал от тягучей скуки. Но лектор, далеко не исчерпавший запас цитат, продолжал бубнить. Тимофей силился вникнуть в смысл произносимых лектором фраз и вдруг почувствовал, что его клонит ко сну. Тьфу ты, не хватало, чтобы уснул на лекции…
В задних рядах заскрипели скамьи, послышался шепот. Словно по сигналу, зал сдержанно загудел. Ключиков вскинул глаза и, мигом оценив обстановку, закруглился. Провожали его гораздо более дружными хлопками, чем встречали.
Тимофей поднялся со скамейки и стал возле стены. Парни убирали стулья и скамейки, освобождая место для танцев. В центре зала уже восседал, свесив чуб, первый на селе баянист Кеша Гворин.
Раздались звуки вальса, и пары закружились. Тимофей рассматривал танцующих, искал глазами Таню. Она танцевала в паре с какой-то толстощекой девушкой. Встретившись с ним глазами, она, к удивлению подруги, замешкалась, остановилась. Шепнула что-то толстощекой, та пронзительно — так и съест — посмотрела в сторону Тимофея.
Лавируя между танцующими, Таня подошла к Тимофею и протянула руку:
— Здравствуйте, Тимофей. Очень приятно, что пришли.
«Уже знает, как зовут», — поразился Тимофей, пожимая сухие, горячие пальцы.
Таня стала рядом, касаясь его плечом. Как тогда, в машине… Она глядела на Тимофея открыто, не стесняясь.
— Ну, как вам лекция? Не уснули?
— Чуть-чуть не приключился такой грех, — улыбнулся Тимофей.
— Да уж лектор… Что он, такой, понимает в любви? — Она взяла Тимофея за локоть. — Потанцуем?
Тимофей правой рукой обнял девушку за талию, и они закружились. Тимофей танцевал легко, уверенно. Таня, желая сделать Тимофею приятное, спросила, как у него успехи по службе. Наверное, он уже отличник? Тимофей, не ожидавший подобного вопроса, растерялся, но тут же нашелся, отшутился: «Это военная тайна». А какой он отличник, середнячок он…
Они танцевали вместе весь вечер. Достав в перерыве карманные часы, Тимофей ахнул: пора на заставу, увольнительная кончается. Таня перестала улыбаться.
— А я надеялась, вы меня проводите после танцев…
— К сожалению, не смогу.
— Ну, а в майский праздник придете в гости? Папа будет рад…
— К сожалению, также не смогу. У нас служба…
Таня отчужденно сказала:
— Не можете — и не надо. А домой меня проводит Кеша. Прощайте!
Она повернулась и, не оглядываясь, направилась к величественному гармонисту. Тимофей пожал плечами: какая муха укусила? И стал пробираться к раздевалке.
Мелекян следил за ходом занятий по огневой подготовке.
Над стрельбищем светило майское солнце. От нагретой земли шел пар. Зеленела молодая трава. Щурясь от солнечного света, Лаврикин скороговоркой сообщил солдатам условия упражнения и спросил: