Вечером Тимофей был на границе. Как и раньше, наряд прошел без происшествий.
Кроме того, что Нажметдинов не переваривал просивших добавку, у него имелась еще одна слабость: он писал стихи. Этим делом он чаще всего занимался на кухне, когда поблизости не было старшины. Мучительно морща лоб и шевеля губами, Нажметдинов вгонял непослушные слова в строфы.
Вечером, перед отбоем, он читал сочиненное Тимофею. Тимофея он выбирал по двум причинам: во-первых, тот был терпелив, а во-вторых, из-за своей неосведомленности в этой области не критиковал стихи, как это делал, скажем, Ишков. Критиков же Нажметдинову не требовалось, ибо он был уверен: если его стихи и не гениальны, то в крайности достойны быть помещенными в стенной газете. Но несчастье: стенную газету редактировал Ишков.
Увлечение поэзией для Нажметдинова было и сладостным и тягостным. Сладостным потому, что волновало предчувствием славы. Тягостным потому, что раздваивало его планы на будущее: идти работать после демобилизации в один из ресторанов Казани или податься в поэты? Окончательное решение вопроса не приходило, но на всякий случай Нажметдинов по примеру Александра Сергеевича Пушкина отпустил бакенбарды…
Бывало, что Нажметдинов читал стихи Тимофею и утром. Это происходило при условии, если повар вставал ночью кормить вернувшиеся с границы наряды и вынужден был бодрствовать полчаса или час. Именно в это время муза являлась к нему на кухню.
Так случилось и сегодня, в воскресенье. Едва успев раздать завтрак, Нажметдинов отозвал Тимофея к окошку и поспешно развернул измятый тетрадный лист. Оглянувшись вокруг — нет ли Ишкова? — он прокашлялся:
День и ночь стою в дозоре,
Все стою, не ем, не пью:
Потому, возможно, вскоре
Нарушителя схвачу!
Прочитав, Нажметдинов, заранее торжествующий, спросил:
— Ну, как? Актуально?
— Актуально, — ответил Тимофей. — Но мне малость непонятно… Почему у тебя пограничник день и ночь не ест, не пьет?
— Почему? — озадаченно переспросил Нажметдинов, не ожидавший, что и Тимофей начнет наводить критику. — Потому, что граница — это не ресторан «Волга»!
Оба замолчали и посмотрели в окно. С рассвета накрапывал дождь, но сейчас, часам к десяти, небо прояснилось, выглянуло солнце.
«Воскресник состоится», — решил Тимофей.
Дело в том, что колхоз «Пограничник» осваивал под посевы несколько новых участков земли. На больших массивах корчевку пней производили машинами, а на маленьком участке у сопки Голубиковой молодежь колхоза решила корчевать вручную. На этот-то воскресник и собирались идти пограничники со Сторожевой, чтобы помочь колхозным комсомольцам.
Когда совсем прояснилось, старшина Ишков скомандовал:
— Кто на воскресник — выходи!
Пограничники — кто с лопатой, кто с киркой, кто с топором — вышли во двор. Там их поджидал Мелекян. Он весело сказал:
— Ну, товарищи, не ударьте лицом в грязь. Покажите свою хватку!
Пограничники подошли к сопке Голубиковой одновременно с колхозниками. Быстро разбившись на группы, заработали. В одной из групп, трудившихся у кустарника, Тимофей увидел Таню. Она оттаскивала с толстощекой подружкой выкорчеванные парнями пеньки и временами посматривала в сторону Тимофея. «Приметила», — подумал тот и, крякнув, ударил киркой по обгорелому пню.
Вскоре на машине подъехал Бакушев. Он потрогал свою клинообразную седую бородку и, оценивая ход работ, похвалил пограничников, сказал Ишкову:
— Через полчаса, старшинка, подброшу сюда пару подвод. Возить пни, сучья… Веселей так будет…
Работая, Тимофей украдкой наблюдал за Таней. Она ходила вяло, не смеялась, не шутила, была скучной, не похожей на себя. Один раз они столкнулись взглядами, и Таня улыбнулась, но не прежней озорной улыбкой, а робкой, неуверенной. И от этой неожиданной улыбки Тимофей почувствовал какое-то острое желание немедленно подойти к девушке. Но как это сделать?
Как набат, поплыл рельсовый звон, оповестивший о перерыве на отдых. Тимофей, в нижней рубашке, утирая мокрый лоб, уселся на зеленой траве около кустов багула. Нажметдинов лег на разостланную шинель, запрокинул голову и принялся смотреть в небо, по которому кучерявились белые облака: он обдумывал новые стихи. Тимофей сидел, обхватив колени, покусывая былинку.
В кустах зашуршало, и оттуда выглянула толстощекая девушка, подруга Тани. Она знаками подзывала к себе Тимофея.
— Ты, Ахмед, полежи, я сейчас, — сказал Тимофей, поднимаясь.
— Давай, давай, — отозвался тот, не поворачивая головы.
Когда Тимофей приблизился к девушке, она округлила глаза и прошептала:
— Иди вон к той сосенке. Таня ждет…
И скрылась в кустах. Тимофей зашагал к сосне. Через десяток шагов он увидел белый платок Тани. И вдруг заколебался: «Не повернуть ли назад? Что у нас с ней может быть? Не блажь ли это?» Но Таня сама уже шла навстречу Тимофею, не поднимая глаз, все с той же робкой улыбкой.
— Не сердись, Тима, что я тогда в клубе… Не могу без тебя.
Тимофей, смущенный, покрасневший, не знал, что сказать. А Таня неожиданно обняла его, крепко поцеловала в губы и, закрыв лицо, бросилась наутек.
Тимофея будто жаром обдало. Фу… Черт, а не девка. От такой голову потеряешь.
Медленным шагом он вернулся к Нажметдинову. Повар, вероятно утомленный творческими муками, спал. Во сне он блаженно ухмылялся.
— Проснись, Ахмед, — толкнул его в бок Тимофей.
Нажметдинов сел, протер глаза. И вдруг начал ругаться:
— Зачем разбудил? Кто тебя просил? Ты представляешь, что я во сне делал? Я девушку целовал! А-а, какая девушка! А ты разбудил… Кто просил?
— Я же не знал, Ахмед. Прости, — пряча улыбку, сказал Тимофей.
— Прости, прости, — по обыкновению быстро смягчился Нажметдинов. — Ладно… Зачем будил?
— Рассказать хотел… Да, чую, не стоит.
— Говори! — приказал Нажметдинов.
— Меня сейчас девушка поцеловала. Не во сне, наяву…
Нажметдинов защелкал языком:
— Счастливый ты человек!
— Счастливый? Не знаю, — сказал Тимофей.
Призывая к работе, ударили в рельс.
Незаметно наступил август, запылил на всех путях-дорогах. Днем в окрестных лесах одуряюще пахло настоенной на жаре хвоей. В поле под горячим ветром братски жались друг к другу колосья пожелтевшей ржи. Подсолнухи на огородах с рассвета до заката по-солдатски держали равнение на солнце. И совсем не соответствовал августовскому теплу и свету по-зимнему зябкий свист малиновки, прижившейся в ближнем колке.
Ишков жадными глазами оглядывал все кругом: он шел дозорной тропой в последний раз. Итак, кончился тот срок службы на границе, который определен ему воинскими законами. Последний наряд — и получайте, товарищ старшина, документы о долгосрочном отпуске и требование на проезд в жестком вагоне. До свидания, товарищ старшина, не забывайте нас!
Да, не забудешь ни этих мест, ни товарищей. Сколько тут хожено зимой и летом, ночью и днем. Было все: мерз, мок, в жару изнывал, недосыпал! Эх, забайкальские края, стали вы родными, близкими для пограничника, привык он к вам, полюбил вас.
Ишков мог бы остаться в Забайкалье. Мелекян предлагал ему перейти на сверхсрочную службу. Председатель колхоза Бакушев обещал устроить Ишкова по специальности — комбайнером в МТС. Только оставайся, срубим избу, подыщем невесту, погуляем на свадьбе. Но в том-то вся загвоздка, что невеста у Ишкова уже есть, ждет его домой на Алтай.
После ужина на заставе состоялся вечер песни. Загудели басы, залились тенора. Ишков спел «Всю-то я вселенную проехал», Нажметдинов исполнил татарскую песню, Мелекян — армянскую. Звучали украинская, казахская, грузинская песни. В заключение хором спели про то, как по диким степям Забайкалья тащился бродяга с сумой на плечах…
Это было последнее мероприятие, проведенное секретарем комсомольской организации заставы Сторожевой Ишковым.
…Утром, чуть свет, едва громкоголосые пичуги на тополях вокруг заставы сыграли подъем, к воротам подкатил грузовик. Из кабины вылез Паршин — тот самый, который привез на Сторожевую Тимофея. На крыльцо казармы вышел Ишков.
— Ну что, поехали, товарищ старшина? — спросил шофер, постукивая сапогом по шине: не спустила ли?
— Давай, друже, чуток задержимся, — попросил Ишков.
— А что такое?
— Да, понимаешь, у нас на участке сегодня ночью дельце случилось… Пойди в казарму, там все узнаешь подробно…
После заката погода испортилась: куражится ветер, по небу бродят косматые тучи, в разрывы между ними иногда пробивается тусклая луна.
Таня вернулась из клуба поздно, после киносеанса. Включила свет — словно огромной ладонью стерло темноту в комнате. Отца дома не было: уехал на совещание в районный центр. Садясь в машину, отец не переставал ругаться: зачем ему ехать на это совещание? В райисполкоме собирали для накачки председателей колхозов, отстающих с уборкой урожая, а «Пограничник», слава богу, рассчитался по всем статьям. Но председатель райисполкома распорядился категорически: всех собрать, всех подстегнуть полезно. Вот и поработай с таким руководителем.
Без отца Таня всегда скучала. Она была к нему так привязана, быть может, оттого, что выросла без матери, утонувшей при купании в озере, когда дочери не было и года. Бакушев, жалея дочь, остался вдовцом. Так и жили они уже двадцать лет вдвоем.
Таня села у стола, раскрыла книгу. Но читать не хотелось. На сердце было тоскливо, одиноко. Теперь такое настроение у нее было частым. Таня понимала, откуда оно: Тимофей. Если бы раньше ей сказали, что можно так влюбиться, она бы засмеялась. Еще чего не хватало! Она шутила с парнями, заигрывала, озорничая, даже целовалась, но все это было не то. А вот теперь этот пограничник вошел в сердце, вошел прочно, может, навсегда. Почему случилось так — Таня не могла понять. Да и не это ее мучило. Мучило другое: нравится ли она ему хоть немножко?
Подперев голову кулаками, Таня закрыла глаза. На дворе непогодь разыгрывалась: ветер уже свистел, завывал, в окна стучали в испуге ветки яблонь и черемухи. На минуту Тане почудилось, что в ставню стучат не только ветви. Отец? Нет, он стучит в дверь, да и не должен он так быстро обернуться.