— Вы что-нибудь предпринимаете для этого?
— Нет… пока нет.
— Ни к кому не обращались?
— Обращусь… может быть, — отозвался Каридиус, а про себя подумал: «К кому?» Крауземан ничем не обязан, наоборот, — он обязан Крауземану.
— Почему бы вам не съездить со мной в Пайн-Мэнор?
— Предложение очень заманчивое, — сказал Каридиус, думая про себя, что это, вероятно, было бы смертельно скучно, — но я не вижу связи между Пайн-Мэнор и комиссией по военным делам.
— Вы поговорили бы с отцом.
— О чем?.. О комиссии по военным делам?
— Да, он, должно быть, мог бы кое-что сделать, — попросил бы мистера Крауземана переговорить с мистером Уинтоном… Он почти всегда может что-нибудь сделать…
— Верно, верно! Это идея… Я подумаю.
— Хорошо, я скажу вам, когда вы можете застать отца дома.
— Очень вам благодарен. Непременно воспользуюсь вашим любезным приглашением.
Когда Каридиус вернулся домой, Иллора встретила его на пороге их квартиры в «Элбмерл», бросилась ему на шею и расцеловала его.
Несколько позже выяснилось, что этот бурный прилив чувств был связан с платьем, являвшимся в данное время собственностью фирмы Чебрен и Уилли, которая, однако, была готова расстаться с ним за семьдесят четыре доллара и девяносто восемь центов.
Это было, собственно, даже не платье, а костюм, насколько Каридиус мог уяснить себе из описания: юбка в складку и жакет потрясающего серого цвета, с меховым воротником и с поясом, так что можно было носить его и свободным и прилегающим, по желанию; модель настолько остроумная, что на улице это будет выглядеть как выходной туалет, на званом обеде как вечернее платье, на теннисном матче как спортивный костюм.
Объясняя все выгоды сделки, Иллора стояла, освещенная весенним солнцем; губы ее казались рубиновыми, кожа перламутровой, волосы совсем золотыми. Впрочем, Каридиус ничего этого не заметил.
— Ну, в чем же дело, — сказал он ласково, — поезжай и купи. — Про себя он решил, что новое платье обеспечит ей хорошее настроение, по крайней мере, на несколько дней.
Когда вопрос о платье был разрешен, Иллора вспомнила, что звонил Мирберг и просил, чтобы Каридиус явился в контору, как только вернется из Вашингтона.
В конторе фирмы «Мирберг, Мелтовский и Греннен» за письменным столом сидела миссис Конни Мирберг и читала книгу при свете канцелярской лампы под зеленым колпаком.
Увидев входящего Каридиуса, она радостно крикнула:
— Хэлло, Генри!
— Хэлло, Конни. Поздравлять еще не поздно?
— Не поздно будет и до конца моей жизни.
— Так пусть это будет как можно позже… Что вы здесь делаете?
— Изображаю конторского мальчика… штудирую законы.
— Штудируете законы?
— Да, мы с Солом решили, что в моем возрасте небезопасно иметь ребенка, вот я и изучаю законы.
— Гм-м, да… — Каридиус кивал головой, тщетно пытаясь найти связь между материнством и юриспруденцией. — А чем кончилось дело Эстовиа?
Миссис Мирберг прижала палец к губам и слегка покачала головой.
— Ш-ш! — И прибавила равнодушным тоном! — Ничего интересного.
Каридиус подошел ближе.
— Что случилось?
— Анджело Эстовиа служит здесь, в конторе.
— Ах, да! Я слыхал об этом. Как прошло дело?
— Ни один свидетель обвинения против Канарелли не явился, дело и прекратили. Говорят, это часто делается: платят свидетелям, чтобы те не являлись.
Каридиус покачал головой; все женщины, подумал он, по природе реформаторы, но только до тех пор, пока не выйдут замуж, а тогда… куда девается их реформаторский пыл? В мире уже не оказывается ничего плохого и требующего изменения.
— Это обычное явление, так уже повелось, — успокоила его Конни, полагая, что он раздумывает о деле рэкетира.
— Я знаю, но я рассчитывал начать мою работу на пользу общества с радикальной реформы, — сказал Каридиус. — Сол хотел меня видеть?
— Да. Он, кажется, сейчас один. Идите прямо в кабинет.
Каридиус вошел в кабинет и застал адвоката за работой у письменного стола. Мирберг выпрямился и помахал рукой:
— Хэлло! Я как раз пишу вам. Эссери звонил, что вы с ним ходили в Военное министерство. Ну как, произвело впечатление?
— Сначала — никакого. Но когда Эссери сказал, что продает не продукт, а процесс, — обратили внимание.
Мирберг покачал головой:
— Далеко ему еще до финиша. Не понимаю, почему Эссери не продал свою идею, когда ему предлагали за нее хорошую цену. А что слышно с комиссией по военным делам?
— Мое назначение?
— Да, подвигается дело?
— Как сказать. Я говорил с Уинтоном. Он настроен далеко не оптимистически. Спросил меня, разбираюсь ли я в военных делах.
— Надо было сказать, что вы разбираетесь в ассигнованиях.
— Нет, право, он говорил серьезно.
— Ну, если он в самом деле считает ваше знакомство с военным делом необходимым условием для проведения вас в комиссию, значит, вы туда не попадете.
— Мне тоже так кажется.
— Гм… А между тем, если бы вы были в комиссии, вы могли бы оказать существенную поддержку Эссери.
— Мне все равно было бы неудобно голосовать за проект, который я сам продвигаю.
— Конечно, конечно, а все-таки… Дайте подумать…
— Он взъерошил всей пятерней свои курчавые волосы.
— Есть один человек, который, по-моему, должен быть заинтересован в том, чтобы провести вас в комиссию по военным делам. — Он снял трубку внутреннего телефона. — Анджело, вызовите Банкрофт 27 — 476 и попросите его сейчас же зайти ко мне в контору.
— Кто такой Анджело? — спросил Каридиус, не решаясь спросить, что означает Банкрофт 27 — 476.
— Анджело Эстовиа… Мне было очень жаль, что они проиграли это дело. Собственно, в городе зря так злы на Джо Канарелли. В данном случае я не хотел защищать его, но моя цель была показать, что в основе его организации лежит принцип профессиональной самозащиты. В конце концов, Каридиус, должны же мелкие предприниматели как-то объединиться против богатых, а если порядки у них подчас несколько круты, — господи боже ты мой, а каковы порядки в трестах и акционерных обществах?
— Но какой же Канарелли мелкий предприниматель? Он ведь очень состоятельный человек.
— Одно другому не мешает. Цель всякого объединения — нажива. Нельзя осуждать то или иное предприятие только потому, что оно имеет успех. Закон должен относиться более терпимо к правонарушениям богатых, чем к правонарушениям бедняков, потому что в такой терпимости — залог успеха.
— А он так и относится, — сказал Каридиус.
— Верно, и я нахожу, что это единственное проявление логического смысла в американском правосудии.
Мирберг с минуту сидел, погруженный в раздумье.
— Вы не знаете, — спросил он, — кто-нибудь против вашего назначения в военную комиссию?
— Об этом я ничего не слыхал.
— А… Литтенхэм, например?
— Н-нет… его дочь… помните, я говорил вам о девушке, которую Крауземан навязал мне в секретари?
— Помню.
— Так вот, сегодня, когда я летел сюда в самолете с мисс Литтенхэм, она предложила мне поговорить об этом с ее отцом.
— Это хорошо… это даже очень хорошо.
Зазвонил телефон. Мирберг снял телефонную трубку, послушал и сказал:
— Хорошо, попроси его сюда.
Немного погодя дверь отворилась, и вошел Джо Канарелли. Он провел рукой по гладко зачесанным волосам и оглянулся вокруг, ища зеркала, какового не оказалось.
— Садитесь, Джо. Вы, конечно, знаете мистера Каридиуса?
— Да, конечно.
— Так вот… Джо. Мистер Каридиус — член Конгресса, это вам известно…
— Да.
— И он хотел бы пройти в комиссию по военным делам, но имеются, повидимому, препятствия к его назначению.
Мистер Канарелли пристально посмотрел на Мирберга:
— Так, а я тут при чем?
— Во-первых, вы помогли ему пройти в Конгресс… он вашего округа.
— Знаю, что помог.
— А те, кто противодействуют назначению мистера Каридиуса, повидимому, тесно связаны с военной промышленностью.
— А почему Литтенхэм и его шайка против него?
— Просто так… он человек новый и не особенно к ним расположенный, а комиссия контролирует ассигнования на военные нужды.
— А-а… понимаю.
— Ну, а если бы вы нашли возможным использовать свое влияние, чтобы помочь мистеру Каридиусу попасть в комиссию, у вас был бы там друг.
Канарелли несколько раз качнул головой, помолчал немного и, наконец, заговорил:
— Пожалуй, я это устрою. Чего ради треклятая литтенхэмовская банда перебивает мне дорогу? Я не открываю банков, не лезу в конкуренты ему.
— Ну, Джо, это не совсем так…
— Как не так? Его дома занимают два квартала на той улице, где я взимаю по шесть долларов с дома за членство в Обществе взаимопомощи домохозяев! Почему он не признает моих условий? Его-то условия я признаю? Когда он получил полтора миллиона долларов премии от Уэстоверского банка, где я держу свои деньги, я же не возражал. Я сказал себе: «Чорт с ним, это его рэкет». А он… ему принадлежат двадцать — тридцать домишек на улице, где я делаю дела… и он скулит, что приходится платить мне каких-нибудь несчастных сто двадцать долларов в месяц… Мразь это, а не человек!
Мирберг досадливо махнул рукой.
— Джо никак не может взять в толк, — сказал он, обращаясь к Каридиусу, — что Меррит Литтенхэм имеет законное право на получение премии от своего банка, что раз он сумел убедить правление, премия вполне законна, и ни одному вкладчику, ни одному акционеру до этого нет дела.
Канарелли тоже обернулся к Каридиусу:
— А я говорю ему, что и я имею такое же право. Раз я взимаю определенную сумму с каждого дома, эти деньги мне причитаются, хотя бы дома принадлежали Мерриту Литтенхэму!
— Но ведь ваши поборы незаконны!
— Подумаешь! Ничего не стоило бы их узаконить! Достаточно провести закон о том, что надо вступать в организации взаимопомощи и платить установленные взносы.
— Не знаю, можно или нельзя провести такой закон, — перебил его Мирберг. — Но дело в том, что законы для литтенхэмовских банков существуют давно, поэтому бесполезно говорить об его премии. Не хотите платить, можете взять свои деньги из его банка… и положить в какой-нибудь другой.