Какой-то мужчина орал на чародея, угрожая расправой и трибуналом. Несколько человек сидели на полу, меланхолично уставившись на мокрый от крови ковер. Два стюарда собирали с пола брошенное оружие. Остальные, кажется, уже разошлись. Видя, что рядом с раненым кто-то есть, люди отворачивались и больше не поднимали на них взглядов.
— Вы воевали с Гунхэго? — спросил Уолтер, чтобы только отвлечься от дурноты и боли звуками чужого голоса. Рана оказалась глубокой и длинной, но на счастье чистой. Он тоскливо наблюдал, как черная ткань сюртука Томаса начинает блестеть от крови.
— Да, чтоб им всем было пусто. Какого черта не сиделось на месте, можно подумать, что среди наших идиотов мало покупателей на дурь!
— Вы не знали Джека Говарда? Врача?
Мимо них прошел стюард, держащий завернутые в толстую шерстяную ткань клинки. Уолтер проводил его мутным взглядом. Можно было не сомневаться в том, какое оружие в следующий раз разложат на столах.
— Джека Говарда? Такого черноволосого, бледного и злющего, как стокер? Знал, как не знать, безумный был, но талантливый. Видел, как он орал на генерала. Мальчишке лет двадцать от силы, худой, как щепка, его будто щелчком можно перешибить. Вроде аристократик какой-то со столицы, никого не боялся. Стоит перед генералом, тот сидит за походным столом и пытается его успокоить. А Джек поднял трость и давай стучать ей по столу: «Если вы не в состоянии! Следить за своими людьми! Этим займется Комиссия по Этике, я вам это обещаю!». И только представьте, Уолтер, генерал Колхью, одного имени которого так боялись солдаты…
Томас хорошо понял, что он него требовалось. Он говорил спокойно и размеренно, и его бархатный голос действовал на сознание, словно колыбельная.
Почему-то врач принимал раненых не в столовой, как ожидал Уолтер, а на смотровой площадке. Доктором оказалась невысокая полная женщина в массивных очках и длинными окулярами. Уолтер часто видел такие у летчиков, ювелиров и чтецов — в них был комплект увеличительных линз.
— Простите, герр, здесь больше света и меньше пыли, чем в столовой, — тут же ответила она на незаданный вопрос, закатывая его рукав. — Прекрасная рана, просто замечательная…
Он поморщился. Женщина оказалась из той же породы, что и Джек — готова часами ворковать над увечьями и болезнями и искренне недоумевать, почему у кого-то они не вызывают такого же восхищения.
— Томас, вы же идете к матери?
Он кивнул:
— Я скажу вашей сестре, где вы. Фрау, когда зайти за вашим пациентом?
— Санитар отведет, — коротко бросила женщина, проводя по краям раны проспиртованным тампоном.
— Ах вы паршивые выродки! — раздался полный ненависти возглас.
Капитан стоял у окна и, не отрываясь, смотрел на корабль противника. Уолтеру с его места было прекрасно видно окно и причину возмущения капитана.
«Плавники» безжизненно висели вдоль гондолы. А главное — над ней был отчетливо виден бурый баллон, самый дешевый, из промасленной ткани.
— Как такое… — ошеломленно прошептал Томас.
— Видимо, у них бы чародей, которого хватило на то, чтобы сделать баллон невидимым. Не удивлюсь, если эти штуки по бокам заставляли двигаться вручную. Поразительно, мы могли сдуть от себя эту мелочь, не замедляя хода и не меняя курса! — сказал О`Шейли, тоже не отводящий взгляда от окна.
На соседней койке молодая санитарка бинтовала ногу студенту, соседу Уолтера. Парень был бледен до серости, но молчал, стиснув зубы, и упорно мотал головой, когда санитарка что-то ему предлагала.
Уолтер не выдержал. Ему было больно и его все сильнее мутило, он боялся за Эльстер, а еще он искренне сопереживал людям, оставшимся лежать на нижней палубе и в коридоре, его раздражала вынужденная пересадка и потеря времени, но он ничего не мог с собой поделать. Ситуация была слишком абсурдной.
Сначала он сдавленно хихикал, когда ему вкалывали морфий, но смех давил на горло, прорываясь наружу. Нехороший, истерический смех, заразный, как и всякое безумие.
Доктор не приступала к шитью, только молча осуждающе смотрела на смеющихся мужчин. Впрочем, она хорошо знала этот смех — в нем было поровну горечи и облегчения. Так смеются люди, оставшиеся в живых.
Глава 8. Двери открываются
В ту ночь Уолтер не мог уснуть. Морфий уже не действовал, оставив после себя только тошноту и тяжелую пульсирующую боль. Доктор, фрау Хелен, сказала, что ему очень повезло и, хотя руку рассекло до кости, клинок не задел ни вен, ни сухожилий. Обещала, что останется тонкий и аккуратный шрам, посетовала на то, что он продолжал драться, получив ранение и потерял больше крови.
Дирижабль приземлился в Монсеке спустя три часа после завершения боя. Пиратский корабль должны были отконвоировать на землю, продать и пустить часть средств на починку «Винсента», а часть предоставить городу на компенсацию расходов.
Пассажиров разместили в гостинице при аэродроме. Раненым предложили остаться в местной больнице и получить медицинскую помощь, но Уолтер отказался. Завтра утром «Майерлинг» отбывал на Альбион, и Уолтер собирался быть на борту за пару часов до взлета. Поэтому бессонница была даже кстати.
Эльстер спала на соседней кровати. Номер в гостинице был размером примерно со шкаф в любой комнате в Вудчестере, и Уолтер мог дотронуться до Эльстер, просто протянув руку. Поэтому даже очень тихий, приглушенный подушкой всхлип он расслышал отчетливо.
— Что с тобой? — тихо спросил он, приподнимаясь.
Подождал ответа почти минуту, с улыбкой прислушиваясь к слишком спокойному дыханию.
— Эльстер, я знаю, что ты не спишь.
— Прости… Я думала, ты не слышишь.
— Как ты плачешь у меня над ухом? Что случилось?
— Зря я к тебе пошла… не надо было…
— Почему? Я не брошу тебя на Альбионе, не бойся.
— При чем здесь Альбион?! А если бы тебя убили?! Я не знала, что путешествовать так опасно…
— Эльстер, мне все равно пришлось бы бежать из Лигеплаца, у меня нет никакого желания попадать в кайзерстатскую жандармерию. Альбионская, правда, еще хуже и там разрешены пытки, но на Альбионе никогда никому не было дело до иностранных преступников.
— Пытки…
— Никто никого не будет пытать. Скажи лучше, ты правда вчера не испугалась?
— Неправда… Уолтер, тебе не рассказывали про ребенка?
— Нет.
Дурнота не отступала. Уолтер достал из кармана висящей на спинке кровати шинели флакон с микстурой, который дала ему фрау Хелен. Взял с тумбочки, стоявшей между кроватей, стакан с водой и отмерил семь капель. По комнате расползся резкий запах лимона.
В полутьме между занавесок то и дело проскальзывал луч прожектора с аэродрома.
— Там была настоящая паника… В общем, нас заперли в комнате для курения. Видел, наверное — там такая герметичная дверь и стены обиты каким-то деревом, пахнет странно…
— Это специальная пропитка от возгорания. Наверное, ремонт делали недавно, вот оно и пахнет. На дирижаблях курилки и кухни раз в полгода ремонтируют.
— Я так и подумала. В общем, нас заперли снаружи. Сначала все было спокойно, кто-то плачет, Бекка четки достала и молится в углу, какие-то тетки обсуждают, как утку запекать, ну еще фрау… маддам Даверс пыталась со мной заговорить…
— Мадам, — поправил ее Уолтер. — Одно «д», короткое.
— Мадам… Мадам Даверс. В общем, начала мне какую-то чушь рассказывать, чтобы меня отвлечь, но я не слушала, все представляла, как тебя там убивают.
Уолтер почувствовал, как в душе всколыхнулось почти забытое чувство, которое так осуждал его отец. Теплая нежность и сострадание.
«Бедная девочка, все время боится… неужели нельзя было лишить ее этих чувств и не мучить, если ее создали для таких ужасных вещей…» — подумал он.
— Ну вот, значит. Представляешь себе, курилка, там вентиляция хорошая, но запах от стен очень сильный, и табаком все пропитано. Я на полу сидела, так мне казалось, что на горе окурков. А сверху это все какими-то маслами залито, вроде апельсин с бергамотом. Полтора десятка человек…. В общем, девочка маленькая, в детях не разбираюсь, но говорила еще с трудом… сначала что-то матери говорила, а потом плакать начала. Мы не обращали внимания, она была не единственная, кто плачет, ну и мало ли, что там ребенку… А потом она начала задыхаться.
Эльстер говорила медленно, но часто сбиваясь. Уолтеру казалось, что она хочет поскорее перейти к следующей части рассказа, но почему-то опасается это делать.
— Девочка была с матерью, такая дорого одетая, молодая болезненного вида фра… мадам. Мать побледнела, за сердце как схватилась, что-то пытается сказать… а потом как закричит: «Люси! Она задохнется!..» И какую-то болезнь назвала, я не помню. И знаешь, что дальше? В обморок хлопнулась! Привыкла, видать, что стоит глазки закатить — и вокруг толпа услужливых мужчин. Только вся эта толпа там, в коридорах режется, им не до нас.
Уолтер расслышал в голосе Эльстер знакомые звенящие нотки. Его всегда удивляло, что она не ожесточилась и не приобрела того цинизма, что часто отличал девушек ее профессии.
— И что потом?
— Ну эти курицы давай охать и ахать, кто-то пытается мамашу по щекам бить, кто-то ребенка схватил непонятно зачем, кто-то в дверь колотится и рыдает… натуральный курятник.
— А что делала ты?
— А что я могу сделать? Я стала перед креслом мадам Даверс, чтобы ее не задели, и смотрела. Я не доктор, Уолтер, понятия не имею, что делать. И произошло что-то… странное.
Он знал, что на корабле никто не умер, поэтому историю слушал отстраненно, чувствуя, как после микстуры отступает наконец тошнота.
— Дверь открылась, — сказала Эльстер и замолчала, словно закончив рассказ.
— Дверь… открылась?
— Да, Уолтер, закрытая, герметичная дверь, побери ее, открылась. Закрытая снаружи дверь. Девочку вроде отнесли к доктору.
— Может, кто-то снаружи…
— Коридор был пуст. Никого там не было. У двери крутились пять или шесть женщин, даже эта, Бекка зачем-то с ними крутилась, хотя толка от нее…