Снова окружило слепое черное безвременье. Ни звуков, ни запахов, ни очертаний в темноте.
Уолтер несколько минут смотрел перед собой пустым взглядом, а потом обхватил здоровой рукой колени и тихо запел:
— Ты ее полюбил первым взглядом в закате дня,
И она выходила на берег, шептала: «Держи меня,
Я сквозь пальцы твои ледяною водой утеку,
Я остаться страстно желаю, да не могу»…
Он не знал, почему вспомнил именно эту старую эгбертскую балладу о моряке, влюбленном в русалку. Уолтер помнил ее с детства, но не смог бы сказать, откуда узнал. Он пел на старом альбионском. Ему нравился этот язык, чуть более гортанный, чуть более грубый, лишенный нынешней мягкости.
— Лишь она и могла эти шрамы и эти рубцы исцелить,
Ты отчаянно звал, выплетая имя ее за ниточкой нить,
Нежность лентами на холодных ее ладонях дрожит,
Руки тянет, беспомощно плачет: «Удержи меня, удержи!»
Последние слова растеклись на языке неожиданной горечью. Он замолчал. «Спаси меня, Уолтер!» — раздался тихий, умоляющий голос. Спас? Или все-таки не смог?
— А должен был спасать? — раздался откуда-то из темноты голос. Кажется, все-таки Джек.
— Вместе с ней ты вода, и ты вместе с ней — человек,
Удержал, теперь неразрывно и точно. Навек, — мрачно сообщил темноте окончание баллады Уолтер.
Он не знал, почему ему начал мерещиться брат. В призраков он давно не верил, как и в то, что Джек мог выжить и теперь преследовать его не только во сне, но и наяву.
Происходящее становилось все мучительнее. Кроме тревоги за Эльстер и собственное будущее, добавился еще один страх — старый, тщательно скрываемый даже от себя самого. Но вот он подкрался и оскалил невидимую в темноте пасть.
Уолтер свято верил, что Джек не убивал свою жену. Он пытался спасти ее, Уолтер не знал, как именно, но чтобы связать слабое сердце Кэт и чудовищные эксперименты на людях с вырезанием сердец, ему не требовалось много времени. А еще он верил в то, что Джек не мог поступить так в здравом уме. И прочитанное в дневнике отзывалось шершавой мутью — в этих словах он видел подтверждение того, что брат был хладнокровным убийцей, а не обезумевшим от горя вдовцом.
Но если Джек сошел с ума…
Мужчины рода Говардов отличались слабым рассудком. Эта тема была в их семье запретной, отец никогда не рассказывал ни о чем подобном, но Уолтеру и не требовалось прямых рассказов.
Он отлично знал историю своей семьи и заметил, что проблемы начались после того, как Питер Говард наконец-то достроил Вудчестер. Это Питер Говард, отец троих детей, не чаявший души в своей молодой супруге, повесился незадолго после того, как переехал в особняк.
Его внук, Родерик, сбежал из дома в семнадцать лет и вернулся через два года. Сказал матери, что путешествовал с актерами и выступал на ярмарках. Рассказывал, что был звездой мюзик-холла во Флер, выступая там в женских ролях. Но когда его мать навела справки, ни один мюзик-холл во Флер не подтвердил, что у них выступал высокий блондин с приметным родимым пятном на левой щеке. Родерика приняли обратно и старались никогда не говорить о времени, что он отсутствовал, да он и сам не хотел это обсуждать.
Две его дочери удачно вышли замуж, а сын, Уэйн, дожил до глубокой старости и имел прекрасную репутацию, которую не омрачила даже выходка отца. Именно Уэйн Говард спонсировал строительство одного из красивейших альбионских храмов — Колыбели Голубой.
Но это не помогло его сыну, Кларенсу, избежать помешательства. Он был единственным из Говардов, попавшим в Лестерхаус, лечебницу для душевнобольных. Уолтеру не удалось узнать, что именно он сделал, но когда он сверял списки принятых слуг, обнаружил, что на следующий день после того, как Кларенса увезли, горничная Лиззи и повар Честер были рассчитаны по причине своей «предосудительной связи». Новые слуги были наняты уже на следующий день.
Кларенс в лечебнице прожил всего пару дней. Доктор Лейттер, его лечащий врач, успел прийти в Вудчестер со скорбной новостью и в тот же вечер был зарезан на пороге собственного дома. Убийца забрал кошелек и трость, которую потом нашли на башевых рельсах. В самом Лестерхаусе не сохранилось записей о пребывании там Кларенса Говарда. Уолтер всегда думал, что это было взаимное соглашение — Говардам не нужна была огласка, а Лестерхаусу — разбирательства с жандармерией и скоропостижной смерти молодого аристократа. И Уолтер всерьез считал, что Уэйн Говард мог заплатить за то, чтобы ставший неудобным сын трагически скончался. Слишком хорошо Уолтеру были известны нравы Альбиона и то, что бывает с теми, кто не впускает в свое сердце этот темный город, полный яда и крови. После Кларенса проклятье словно спало.
Прадедушка Уолтера, Стефан Говард, состоял в Комиссии по Этике, был Хранителем Сна и имел репутацию справедливого и неподкупного судьи. Его старший сын, Джонатан, дедушка Джека и Уолтера, стал одним из лучших альбионских врачей, всю жизнь проработал в Лестерхаусе. Ричард Говард посвятил свою жизнь военному делу. Но дремавшее в крови безумие проснулось и поглотило Джека, такого непреклонного и такого уязвимого в своей непреклонности Джека Говарда.
А если Джек не был сумасшедшим, значит, родовое проклятье должно было настичь Уолтера. Или обезумели оба.
— А может быть, безумен весь Альбион? Целый город, полный лишенных разума и сердец людей с масками вместо лиц и смогом вместо воздуха в легких? Что если мне нужно умолять о лоботомии, чтобы только не видеть этого всего? — спросил Уолтер. Он ни секунды не сомневался в том, что ему ответят. Но темнота молчала и Уолтер почувствовал себя почти счастливым. С трудом встав с пола, он лег на тюфяк и отвернулся к стене.
Кажется, он понял, как определять время суток. В камере стало стремительно холодать — наверное, наступила ночь. А может, это была часть игры, в которую с ним играли жандармы. Или это озноб от начинающегося воспаления.
Когда он в последний раз серьезно болел? Уолтер хорошо помнил. Воспоминание, яркое и болезненное зажглось, стоило прикрыть глаза.
…
Уолтеру двадцать. Он только что вернулся из армии и его мучил надсадный сухой кашель и постоянные головокружения. Когда Джек увидел алые точки на его платке, Уолтер впервые осознал, каким человеком может быть его брат. От высокомерной аристократической холодности не осталось ни следа. Джек был взбешен настолько, что его потемневшие глаза казались черными на белом лице.
— Ты говорил начальству о своей болезни? — вкрадчиво спросил он, хватая Уолтера за рукав. Его пальцы были ледяными.
— Говорил. Надо мной посмеялись и посоветовали скорее жениться — ну знаешь, некоторые даже белладонну в глаза закапывают, чтобы блестели, а у меня… — легкомысленно начал Уолтер и осекся, увидев улыбку Джека.
— И давно?..
— Месяца три. Слушай, там полчасти кашляло — сыро все-таки, холодно, да и кормят паршиво.
Уолтер был молод, глуп и считал себя бессмертным. Джек, который был ненамного старше, давно не верил ни в какое бессмертие.
Именно Джек настоял на том, чтобы они с Уолтером вдвоем уехали в резиденцию во Флер на время лечения. Отец тоже не считал кашель поводом бросать дела и настаивал на том, чтобы Уолтер ехал один, но Джек отказался доверять его жизнь другим.
Уолтер почти не помнил ту поездку, лихорадка у него началась еще до отъезда. Опасения Джека оказались не напрасны, воздух Альбиона ускорил развитие болезни.
Когда они только сели в поезд, проводник передал Джеку записку и Уолтер с трудом различил почерк отца. Джек, внимательно прочитав ее, нахмурился, а потом, улыбнувшись, выбросил в приоткрытое окно. Через несколько лет Уолтер перед отъездом в Лигеплац прямо спросил отца, о чем он просил старшего сына в той записке. И отец честно ответил: вернуться. Сказал, что Джек отказался потому, что врачебный долг был для него превыше всего. Но Уолтер знал, что это не так — Джек отказался, потому что любил его.
Резиденция Говардов во Флер была уютной усадьбой из бежевого кирпича, окруженной зеленой прохладой парка. Обычно Уолтер радовался возможности вырваться из Альбиона, но в этот раз ему было настолько плохо, что он едва понимал, где находится. Но когда бы он ни открывал глаза, Джек всегда был рядом. Он ни разу не застал его спящим, ни разу не слышал в его голосе усталости или злости, только однажды вынырнув из своего лихорадочного забытья, почувствовал, что его голова лежит на коленях брата и он прижимает к его лбу остро пахнущую мятой и камфорой тряпку. Он не стал открывать глаза, и Джек не заметил, что он проснулся. Уолтер слышал, что он тихо молится, и его срывающийся голос полон отчаяния. Потом Джек сказал, что та ночь могла стать для последней и что он готовился поить его свинцовым сахаром, чтобы облегчить агонию.
Но уже наутро болезнь начала отступать. Постепенно спадал жар, стихал кашель и возвращалась ясность рассудка. Каждый день, утром и вечером Джек лично спускался на кухню и приносил дымящийся бульон в керамической кружке. Бульон был слишком жирным и пряным, но специи не могли заглушить специфического привкуса незнакомого Уолтеру мяса. Позже девочка с кухни рассказала ему, что «мсье заставлял ее готовить щенков», которых перед этим сам убивал и разделывал, не доверяя поварам, которые могли их пожалеть.
Джек заставлял его пить молоко, следил, чтобы слуги тщательно мыли и постоянно проветривали комнату, не позволяя горничной ограничиваться подметанием. Каждый день он часами гулял с ним сначала в парке, а потом на побережье. Говорил с ним впервые за всю жизнь не о долге и не альбионских новостях. Не пытался наставлять или критиковать. Он рассказывал об учебе в университете, о собственной службе в армии. Даже признался ему, что был увлечен Маргарет Лигрен, младшей дочерью обедневшего дворянского рода. Она ничего не знала о его чувствах, и никто не знал — брак не с наследницей одного из древних альбионских родов был совершенно недопустим. Уолтер впервые ощутил не раздражение, а режущую тоску.