ия. Ему было неприятно чувствовать себя чудовищем, которого боится ребенок, к тому же теперь еще и не совсем безосновательно.
Томас встречал их. Он помог выбраться Эльстер и Зои, подал руку Уолтеру, а потом закрыл за ним люк. Они оказались в подвале. Вдоль стен тянулись полки, заваленные хламом, сильно пахло пылью и лаком.
— Мы… можем подняться? — настороженно спросил Уолтер, глядя на растерянного Томаса, сидящего на узкой деревянной лестнице.
— Конечно, только… послушайте, Уолтер, я понятия не имею, что у вас произошло, и в любое другое время помог бы вам, как обещал. Но сейчас… я приму девочку, — он кивнул на Зои, — но вы с сестрой завтра утром должны уехать. И не выходите на улицу, без меня собаки вас не знают. Это первое условие. Второе… я прошу вас с пониманием отнестись к тому, что вы увидите в доме. А когда вы покинете эти стены — забыть об этом.
— Что будет с Зои? — хмуро спросила Эльстер.
— Завтра ко мне придут… молодые люди, друзья Бена. Забрать последнее, что у меня хранилось… — он махнул рукой в угол, где стояли две старые бочки. — Она отправится с ними. Оставить ее в доме я не могу, это… небезопасно.
— Куда отправится? — в ее голосе слышалась неприкрытая враждебность.
— Мисс Честейн, прошу вас. Если вы никак не связаны с… Беном и тем, чем он тут занимался — не задавайте лишних вопросов, это не то знание, которое принесет вам радость, — поморщился Томас. — Уолтер, вы согласны?
— Конечно, — кивнул он. — Спасибо вам.
— Тогда идемте. И… надеюсь, вы простите мне холодный прием, — нервно усмехнулся Томас, вставая и отряхивая брюки от пыли.
— В добром ли здравии миссис Даверс? — спросил Уолтер ему в спину.
Томас молчал. Они поднялись в дом — темный, пустой и гулкий. Почти не было мебели, только окна были завешаны тяжелыми черными бархатными шторами. Вместо электрических фонарей горели старомодные газовые, несколько шаров из мутного стекла, полных тревожного желтого света.
— Я все продал, — мрачно сказал Томас, видя удивление гостей. — И еще остался должен.
Уолтер молчал. От дома веяло тоской, словно он стал склепом для хозяина. Повсюду виднелись призраки прошлого — светлые пятна на стенах, где стояла мебель, крюк, на который когда-то крепилась люстра, явно дорогой, но сейчас покрытый царапинами паркет. Стояла страшная духота — Уолтер помнил такую в Вудчестере, пока не провели электричество. Газовые фонари вынуждали постоянно проветривать, а Томас явно этим пренебрегал.
На лестнице раздались тяжелые, неуклюжие шаги.
Уолтер поднял глаза и приветственно улыбнулся — Тесс Даверс спускалась к ним. Сама, на своих ногах. Значит, если доктор Харрис не помог — ее вылечил другой врач. Это была действительно хорошая новость, первая за долгое время.
— Миссис Даверс! — не переставая улыбаться, он помахал рукой и сделал шаг к лестнице.
И замер с поднятой рукой, словно забыв, что ее надо опустить.
Женщина перед ним, казалось, пришла из кошмара. Без сомнения, это была Тесс Даверс — Уолтер видел ее лицо, ее синие глаза и ее белоснежные волосы в высокой прическе. И черное кружевное платье с жемчужным кабошоном, и тонкие изящные пальцы, исчерканные морщинами, безусловно, принадлежали Тесс Даверс.
И в то же время у стоящей на лестнице женщины было чужое лицо. Бесстрастная маска словно была прилеплена к черепу трупным окоченением. Сухие губы растягивались в приветствии, рот открывался, но не раздавалось ни звука. Ее глаза были пусты, словно пара кусков синего стекла. Уолтер видел, как она идет, медленно и неуверенно, будто двигалась глубоко под водой, как она поднимает руку в ответном приветствии и как сразу бессильно роняет ее.
Сначала он думал, что ему снится очередной кошмар о трупе Тесс, который вышел встретить его в мертвом доме.
Она улыбалась, и кожа в уголках губ и глаз послушно собиралась морщинками, но глаза оставались пустыми, а лицо, несмотря на улыбку, не выражало ничего.
Томас прошел мимо него и подал матери руку. Она послушно обхватила его запястье и они стали медленно спускаться.
— Что это такое?! — в ужасе прошептала Эльстер, сжимая его двумя руками выше локтя. Он, не отводя глаз от Тесс, притянул Эльстер к себе и обнял, словно стараясь прогнать морок живым прикосновением.
Он понял. Никакой это был не труп, но и точно не живой человек.
— Соловей, — хрипло ответил он. — Настоящая механическая птица, макет для «Трели».
Глава 24. Отраженный свет
Томас забрал Зои в другой конец дома. Жилыми остались только комнаты самого Томаса и его матери. Свою он уступил Зои, и Уолтер почему-то совершенно этому не удивился. Где собирался спать сам хозяин дома, он спрашивать не стал.
Уолтеру и Эльстер он предложил единственную комнату, где стоял старомодный обогреватель и пустой короб кровати без матраса.
— Я найду что постелить, — виновато сказал Томас, тоскливо оглядывая серые стены с потемневшими шелковыми обоями. — У меня остался реквизит, там точно что-нибудь найдется…
— Спасибо вам, — тихо поблагодарил Уолтер, все еще шокированный увиденным.
— Не открывайте окна, — попросил Томас, — никто не должен знать, что вы здесь. Я отвечаю жизнью за сохранность этого секрета. Ужин будет через несколько часов. Я без прислуги, поэтому заранее извиняюсь за его… качество.
Он был не похож на себя — нервно усмехался, не знал куда деть руки и постоянно отводил глаза. Уолтер чувствовал, как горечь снова подступает к горлу. Он помнил выступление фокусника в Лигеплаце и белые цветы, распускающиеся в черных нитях. Помнил уверенного, веселого мужчину на дирижабле, который прикрыл его во время боя с пиратами в узком коридоре.
Неужели и в доме Хенрика жила такая же подделка? Каждый день он возвращался из паба в пустой дом, где нельзя открывать окна, пил эликсир, заставляющий видеть в этом механическом чудовище любимую жену и сидел с ней рядом, сжимая мертвые пальцы, которые казались теплыми?
— Томас… — слова теснились у него в горле, тысячи слов — и ни одного правильного. — Мне… очень жаль, что так вышло.
— Она не пережила операцию, — глухо сказал он. — Доктор Харрис предупреждал, что так может получиться. Что пожилые люди во время таких серьезных вмешательств… но она все равно согласилась. Потому что я ее привез, настаивал… когда доктор сказал об опасности я стал ее отговаривать, но она уже решилась, а если мама решилась…
Он зашел в комнату и сел на край кровати. Обхватил голову руками и замер. Высокий, с длинными руками и ногами, в сером свитере с высоким воротом и спутанными волосами, он напоминал Уолтеру его преподавателя словесности в колледже.
— И вы отказались от всего, потому что… думаете, что виноваты в ее смерти?
— Я не думаю, что виноват, — усмехнулся он, поднимая глаза — все еще ярко-синие, но опутанные красной сетью воспаленных сосудов. — Я знаю это точно.
— Но вы еще не очень… вы же молоды, Томас! — горячо воскликнула Эльстер. — У вас может быть жена и даже дети… вы работу свою любили, зачем так?..
— У меня не может быть жены, милая. И детей тоже. На это есть… целый ряд причин. Нет, для меня все закончилось. Я доживу в этом доме, а когда умру — меня похоронят рядом с матерью, и в могиле со мной будет лежать Соловей. Надеюсь, в следующем Сне у нее будут дети, достойные ее.
Уолтер вздрогнул. Он вспомнил слова, которые говорил мертвой Эльстер в кошмаре, вспомнил собственное отчаянное, горячее желание, чтобы они сбылись. Чувство бессилия, чувство, что он предал и подвел любимого человека, режущее ощущение недостойности и ничтожности, а еще необратимости — всего несколько минут яркой, тянущей боли, которые он до сих пор с ужасом вспоминал. Томас носит это в сердце с самого их расставания?
Что бы он, Уолтер, сделал на его месте? Повесился бы, застрелился? Или нашел бы другой способ самоубийства — навечно привязал бы себе к искусственной копии с мертвыми глазами, скользнул бы в теплый обман, который дарят капли «Трели»? Обман, в котором Эльстер могла бы взять его за руку и сказать, что прощает. Сказать, что это все только дурной сон, которому не нужно верить.
Уолтер повел плечами, стряхивая морок.
— Ваша мать была удивительной женщиной, — осторожно начал он.
— Она и сейчас удивительная женщина, — глухо ответил Томас. — Кстати, я очень сожалею, что и вам пришлось столкнуться с протезистами… Ваша рана на дирижабле не выглядела опасной, — он смущенно прочертил линию от запястья к локтю.
— О да, мне тоже очень жаль, — процедил он. — Спасибо за чуткость, я уже почти привык к протезу.
— Это лучшее, что можно сделать в этой ситуации — смириться. Встретимся за ужином.
Томас встал и не оглядываясь вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.
Эльстер, поежившись, пересела к Уолтеру на колени и прижалась к нему, словно замерзшая кошка в поисках тепла.
— Жуткая штука! — безапелляционно заявила она. — И меня вот такой гадостью называли?! Да в Кайзерстате половина мужиков импотентами бы остались!
— Томас видит не ее, а свою мать. Она с ним говорит и не кажется подделкой, — вздохнул он, прижимаясь щекой к ее виску. — Видимо они заставляют человека отказаться от всего, что у него есть, потому что «Трель» работает только с тем, что по-настоящему любишь. Ради чего готов пожертвовать всем… И потому, что человек, все отдавший за этот обман, будет хранить тайну и защищать от посторонних глаз с особенным рвением. Хотя в этом смысле «Соловьи» гораздо более… гуманны. Их нельзя завести для грязных целей и использовать не по назначению.
— Для этого люди есть, — мрачно ответила она.
Уолтер осторожно пересадил ее на кровать, встал и запер дверь.
— Теперь я придумаю, будто я тебя убил, — заявил он, возвращаясь на кровать, — отдал все, что у меня есть и ты мне мерещишься.
— Так не получится, — с сожалением ответила Эльстер.
— Почему это?
— Потому что ты нищий, Уолтер. Что ты им отдал — рваную шинель, гитару и бутылку из-под виски?