— Может папа так и не подписал бумажку об отречении. Тогда у меня есть еще несколько шкафов с книгами, кресло, ящик с нижним бельем, пара выходных сюртуков и призрачная надежда унаследовать Вудчерстер.
— За тебя передерутся все производители механической человекоподобной дряни, — она с непроницаемым лицом начала расстегивать его рубашку.
— Сейчас? — он придержал ее запястье.
— Мне грустно, Уолтер. Очень грустно и паршиво, хоть я и ерничаю, — прошептала она. — Мне кажется, произойдет что-то плохое. Это механическое чучело меня напугало так, что до сих пор колени дрожат… От Томаса хочется выть, а еще мне кажется, что вот-вот появится Унфелих и всех убьет.
— Вроде он ждет, пока мы сами друг друга поубиваем, — слабо улыбнулся он.
— Думаешь ему еще не надоело?
Уолтер был готов поддаться, но в этот момент раздался неуверенный глухой стук в дверь. Он, с сожалением отстранившись, пошел открывать, на ходу застегивая рубашку. Он был уверен, что вернулся Томас с обещанным одеялом, но на пороге стояла Тесс.
Она слегка покачивалась, и, видимо, пока Уолтер не открыл, стучалась о дверь лбом.
Он замер, не зная, что делать. Понимает ли она речь, осознает ли что происходит вокруг?
— Миссис Даверс? — тихо позвал он, чувствуя себя дураком — словно ему вздумалось разговаривать с табуреткой.
Но она подняла мертвый синий взгляд и протянула руку, коснувшись его воротника. Уолтер, не выдержав, отшатнулся и едва не упал. Мысль о том, что к нему прикоснется эта искусственная рука, в которой никогда не было ничего живого почему-то вызывала ужас и инстинктивное омерзение.
Кукла замерла на пороге с протянутой рукой, а потом начала медленно опускать, и чем ниже опускалась рука, тем шире открывался ее рот, обнажая черный провал с сухими белоснежными зубами.
Механическое тело под черным кружевом платья странно вздрагивало, рот не закрывался, только губы словно тянули в стороны рыболовные крючки. При этом не раздавалось ни звука, но Уолтер мог поклясться, что Тесс смеется.
Не выдержав, он захлопнул дверь и прижался к ней спиной, но через секунду отскочил, будто темное дерево обожгло его сквозь рубашку. Мысль о том, что его с монстром в облике Тесс Даверс разделяет тонкая доска, вызывала новый приступ паники.
— Мы уедем. Завтра же, утром, — пообещал он растерянной Эльстер.
— Но Зои останется здесь…
— Ее заберут друзья Бена. Мы не можем…
— Да-да, мы не можем ничем ей помочь, — устало отозвалась она. За дверью опять раздался тихий глухой стук. — Давай уедем. Поедим, поспим и уедем… хотя мне хотелось бы… как-то помочь Томасу.
— И здесь мы ничего не можем сделать, — вздохнул он, доставая из саквояжа сюртук и плед. Свернул сюртук в рулон и положил вместо подушки. — Ложись.
— Лучше ты. Я выспалась.
— Боишься меня? — усмехнулся Уолтер.
— Не тебя. Ее, — она кивнула на дверь. — К тому же я правда выспалась, а тебе надо поспать. Ты выглядишь чуть-чуть получше того мужика в молельне, и то только потому что у тебя веки не зашиты.
— Чудно, — проворчал он, но все-таки лег, прижался щекой к колючей шерсти сюртука, успев заметить, что на воротник налипли крошки — видимо, из свертка с едой, — а потом уснул, и во сне он раз за разом падал в черный провал, в который превращались доски эшафота, были и ледяная тюремная дверь, сорванные ногти, и жажда, непроходящая, безумная жажда, застилающая сознание.
Но теперь ему было все равно.
…
Уолтер проснулся сам. В комнате было темно — кажется, он проспал весь день до поздней ночи. Эльстер спала рядом, завернувшись в какую-то пыльную бархатную тряпку.
От сна на голых досках затекли плечи, а на позвоночнике, кажется, застегнули несколько железных скоб. От духоты болела голова, и все же Уолтер проснулся почти счастливым — давно ему не удавалось выспаться, мучаясь только собственными страхами.
Он с трудом встал с кровати, постоял немного, ожидая, пока перед глазами перестанут плясать черные мушки и вернется уверенность движений, а потом тихо вышел в коридор.
Тесс нигде не было. Ночью дом стал напоминать старый склеп на тихом кладбище — для кого-то зловещая декорация, а для кого-то — лишь тоскливое напоминание о том, что любая жизнь обрывается.
Томас сидел на кухне за пустым столом и читал книгу, щуря глаза. Свет единственного газового фонаря был рыжим и тусклым, но вряд ли фокусник берег зрение.
— Добрый вечер, — осторожно приветствовал Уолтер, сомневаясь, стоит ли нарушать его уединение.
— А, Уолтер, вы проснулись. Я дал вашей сестре покрывало. Мы поужинали и выпили кофе из ваших запасов — надеюсь, это не очень большая потеря, — усмехнулся он.
— Нет, конечно же… я собираюсь сварить и оставшийся, надеюсь, вы составите мне компанию.
— Отчего не составить, — Томас захлопнул книгу и отложил в сторону. — Я сейчас дам вам джезву.
Пока он гремел посудой, Уолтер разглядывал кухню. Обеденный стол, несколько полок и жаровня — все потемневшее от времени, дешевое, не сочетающееся с дорогой штукатуркой на стенах. Скорее всего Томас покупал эти вещи с рук у крестьян в деревне.
— У моего знакомого жила… Соловей, — осторожно сказал он, принимая у Томаса керамическую джезву. — Он держал паб в порту и возвращался домой только на ночь. Он тоже влез в долги, но…
— Это мое решение, — покачал головой Томас. — «Механические соловьи» заламывают непомерную цену за… возвращение умерших. Но они не требуют затворничества, иначе у них было бы куда меньше клиентов. Нужен только дом, в который никто не ходит. Не должно быть прислуги, гостей, родных…
— А если дом ограбят? — спросил Уолтер, поправляя джезву на жаровне.
— Это их псы на улице. Бонус от компании, — усмехнулся он. — Ворваться в дом очень сложно. Я долго убеждал компанию, что здесь безопасно. Ко мне приезжали эксперты, измеряли расстояния до ближайшей деревни… в общем, в итоге мне разрешили. Кажется, у них кризис и они идут на уступки от нужды в средствах. Я должен отправлять ежедневные отчеты и ко мне постоянно ходят проверяющие. Но это мое решение. Отречение… знаете, Уолтер, у меня много в жизни грехов. Мне так даже легче.
Он повел плечами. Жизнь Томаса казалась ему настоящим кошмаром. Механические Соловьи, как и Пташки, запирали своих птиц в клетки и хранили свои тайны не считаясь с методами.
— Вы знаете, что происходит в Кайзерстате? — сменил тему Томас.
— Нет, понятия не имею. Я просматривал газеты, но там ничего не пишут. Я очень ждал материал Лауры Вагнер, но его так нигде и не напечатали…
— Напечатали несколько изданий, самых отчаянных. Власти Альбиона, кажется, запретили касаться этой темы — еще бы, в Морлиссе революция, а теперь и у соседей такой бардак… но сплетни, как известно, подобны пожару, а новости — искры, от которого он разгорается.
Уолтеру показалось, что последние слова Томас процитировал. Он почувствовал, как что-то поднялось по животу и столкнулось с комком, сжавшимся в горле.
— Почему… почему в Кайзерстате бардак?..
— От статьи. Про Хагана Хампельмана и его «Механических Пташек», — тяжело вздохнул Томас. Казалось, его совершенно не интересует эта тема, но Уолтер с трудом сдерживался, чтобы не броситься к нему и не потрясти за лацканы серого пиджака. — Удивительная… грязь. Простите, у меня нет статьи — мне о ней рассказывали молодые люди, с которыми мы раньше… сотрудничали.
— Нашли убийцу? Они… нашли маньяка, который убил Хампельмана и Саттердика?
— Герр Саттердик сам себя убил. Если бы не он — я бы не смог вас пустить, но сейчас «Соловьи» слишком увлечены скандалом, так что считайте вам повезло.
— Повезло?.. — задохнулся Уолтер. — Да если бы не Саттердик с его махинациями…
Он вовремя замолчал, подавившись словами «я бы не лишился руки». Но Томас, казалось, не заметил. Он смотрел отсутствующим взглядом куда-то в центр стола и продолжал:
— Саттердик перекупил на морлисском заводе партию запчастей, которую заказали «Механические Соловьи». В материале не указывалось, какие отношения между компаниями, но… Саттердик пытался перепродать «Соловьям» их же заказ с огромной наценкой. Не знаю, это жадность, глупость или какой-то внутренний конфликт… Жандармы узнали, что в доме Хампельмана был гость с серой собакой — такой же, как у меня во дворе. От «Соловьев». Лаура писала, что Саттердик с Хампельманом сильно поссорились перед первым убийством. Скорее всего Хампельман пригласил представителя «Соловьев» чтобы замять конфликт…
— А зачем Полуночницу вызвали? Об этом Лаура писала?
— К Полуночникам обратился сам Хампельман. Он боялся «Соловьев» и в своей паранойе до такого абсурда дошел… Сначала заказал Полуночникам свою фотографию. Узнали, что сначала он обратился в соседний бордель, но потом отменил заказ — может, побоялся за репутацию, а может из-за жены — она, как вы помните, была весьма ревнива… так ревнива, что он ее зарезал. А потом застрелился — он был… нервный человек.
Томас говорил тихо и тускло, пересказывал совершенно неинтересные ему новости про совершенно неинтересных ему людей. Но Уолтер с трудом скрывал дрожь в руках — то, что говорил Томас означало, что с него должны были снять обвинения.
— А Лицеплацкий Потрошитель? — с трудом выдохнул он.
— Мальчик Говардов? Его давно не ищут. Выяснили, что когда убили Саттердика, он при паре десятков свидетелей пел песни, потому что напился так, что не мог держать гитару, — Томас поднял глаза, и Уолтер заметил в них знакомые веселые искорки. — Не бойтесь, Уолтер. Против «Лигеплацкого Потрошителя» свидетельствовала его коллега, кабацкая певичка, но хозяин паба, где он работал, рассказал, что это просто женская месть. Он провел с девушкой ночь, а потом сбежал с другой. Сказал, что юноша был романтик, перед отъездом объявил, что женится и исчез. Его долго искали, не хотели сбрасывать со счетов, и фрау Вагнер очень жестоко критиковала жандармерию за то, что они потратили столько времени на музыканта.
Уолтер тяжело оперся о стол. Кофе за его спиной закипел и с шипением полился на жаровню, но он не мог заставить себя обернуться и снять джезву с огня.