Он вспомнил, что сначала видел Джека то в бордовом сюртуке, то в рубашке и жилете, а потом он стал являться ему в заляпанном кровью пальто. Что поначалу он подталкивал его на ужасные поступки, упиваясь жестокостью своих слов, а потом злоба в его словах сменилась скорее горькой иронией, игрой в самого себя, и несколько раз он по-настоящему помог ему.
Пациент пятьдесят три, тот, что смог совладать со своим безумием, говорил, что видит мертвых людей и говорит с ними.
Уолтер попытался вспомнить, что клирики говорили о призраках. Кажется, упоминаний этого явления почти не было, но Колыбели не настаивали на том, что люди уходят бесследно. В конце концов «Сон абсурден и зыбок», как часто говорили на проповедях.
Бекка вела аккуратно, предпочитая скорость мягкости поездки, понимая, что тряска скорее убьет Зои, чем небольшое промедление. Уолтер, словно впервые увидев, дотронулся до лба Зои — холодного и липкого. Губы ее посерели, но дыхание стало глубже и ровнее.
Эльстер сидела молча, опустив взгляд на сцепленные в замок пальцы. У нее не было писем, способных вернуть ее к жизни, но Уолтер вдруг вспомнил, что у него есть подходящий случаю конверт.
— Все закончилось, — тихо сказал он ей, протягивая руку.
— Да, — глухо отозвалась она. — Все закончилось.
— Я его убил, — сообщил он. — Томас сказал, что в Кайзерстате беспорядки, что «Парнас» ищет компромат и готов ухватиться за любую возможность. Если хочешь — я напишу им письма. С десяток, отправим с разных отделений, — он слабо улыбнулся. — Все узнают правду. Или ее уже узнали. Тебе больше нечего бояться. А еще Томас сказал, что меня не ищут. Мы свободны, Эльстер. Как птички, те, которые настоящие.
— Томаса убили, — прошептала она. У нее были сухие красные глаза и почти такое же серое как у Зои лицо. — Из-за меня… И тебя из-за меня чуть не…
— Томас сделал выбор сам. Он знал кто я, с самого начала. И все равно впустил нас… он был прекрасным человеком, и мне больно от того, что он погиб и от того, что пришлось его там оставить. Надеюсь, следующий Сон будет счастливее… но ты ни в чем не виновата. То, что он погиб не означает, что тебе нужно было оставаться там, или что нельзя было просить кого-то о помощи.
— А письма? Ты услышал, что я тебе про письма сказала? — прошептала она.
— Услышал. Может, ты Саттердику под руку нашептывала, чтобы он запчасти налево продавал промышленными партиями?
— Нет…
— А может ты подала этим замечательным людям идею, как бы нажиться на человеческой тяге к вседозволенности?
— Нет… — повторила она, не поднимая глаз.
— Ну тогда ты знаешь, кто виноват, — он улыбнулся и протянул к ней руки, стараясь не смотреть на свои манжеты, заляпанные частыми полосами крови.
— Ты уйдешь, да? Тебе теперь незачем со мной возиться…
Он достал конверт миссис Ровли — уже сильно помятый — разорвал его и вытряхнул на ладонь пару браслетов — переплетение черных шелковых шнурков с серебряными цепочками.
Эльстер смотрела на браслеты с таким ужасом, будто он показал ей кандалы.
— Не шути так…
— Я не шучу.
Считалось, что если шнурок порвется в первый год — брак будет неудачным. Вдовцы носили браслет на левой руке, и Уолтер только сейчас понял, что Джек сменил руку только в день их прощания в Вудчестере, приняв потерю.
Конечно, у Джека браслет был гораздо дороже. Эти миссис Ровли купила в деревенской лавке, там же, где покупали эгбертские лавочники и крестьяне.
Уолтер испытывал инстинктивное отвращение и к процессу бракосочетания, и к самой его идее. На его памяти ничего хорошего из этой затеи не выходило — если брак и не был просто сделкой, как у Джека, то это неизменно влекло фатальные последствия. Да и Эльстер, наверняка видела немало таких браслетов на своих клиентах.
Как только шнурок рвался, тонкую черную линию набивали на запястье. Те, у кого не было денег на татуировку, рисовали стойкой черной краской.
— Уолтер…
— У меня есть бумажка от патера Морна, что мне можно церемонии проводить. Все будет честно.
Он не знал, как иначе пообещать, что всегда будет рядом. В конце концов, там, где он вырос, это был единственный способ.
Эльстер протянула ему правую руку, и он с облегчением застегнул браслет.
— Как хочешь отметить это знаменательное событие? — спросил он, глядя, как она воюет с его застежкой.
— Хочу в ближайший деревенский кабак, и чтобы мне дали ящик джина и ведро, — проворчала она.
Если бы Джек видел, как лорд Уолтер Говард обходится с его указаниями — обязательно испортил бы момент своим недовольством. Но его не было, и Уолтер подозревал, что не будет уже никогда — если не у зеркала в полутемной комнате Томаса, то сейчас он точно отпустил его.
…
Бекка оставила Зои в доме доктора в деревне. Доктором оказался молодой мужчина, высокий, гладко выбритый, в дорогой одежде. Уолтер наблюдал за ним из окна экипажа. Он разглядел синюю нашивку на его пиджаке — университет Ревенфор, тот, который заканчивал Джек. Зои и правда была в хороших руках.
Уолтер с Эльстер, в крови и саже, из экипажа не выходили. Бекка купила в ближайшей лавке одежду. Платье висело на Эльстер мешком и ей пришлось подвязывать ворот косынкой, чтобы он не сползал с плеч, а Уолтер выглядел как похороненный в рабочем костюме клерк, через неделю выбравшийся из могилы, но их это не особенно смущало. Уолтер, признав бессмысленность попыток отстирать с замызганной ткани жирную сажу и кровь, устроил ритуальное сожжение их старой одежды в железном поддоне на заднем дворе вожделенного Эльстер деревенского кабака.
Бекка, наотрез отказавшись участвовать в попойке, ушла спать.
После этого они действительно заказали по бутылке джина, решив пока обойтись без ведра. Пару часов они сидели в углу друг напротив друга, разделенные столом, почти не моргая смотрели друг другу в глаза и пили, пытаясь смыть последние дни горькой можжевеловой водкой, которую здесь выдавали за джин.
Ничего не выходило — Уолтер никак не мог почувствовать мути опьянения, хотя третья на двоих бутылка подходила к концу. Эльстер не отставала, и в ее глазах явно читалась тоска. Стоило ему подумать, что она и правда настолько искусно сделанный механизм, что просто сама не знает об этом, как Эльстер, не меняя выражения лица, и, кажется, даже не закрывая глаз, уронила голову на скрещенные руки и уснула прямо за столом.
Он обнаружил, что на ногах стоит достаточно твердо, чтобы идти, а не ползти в снятый на втором этаже номер, но недостаточно, чтобы нести Эльстер на руках. Пришлось будить ее — следить, чтобы она не споткнулась и не упала с лестницы он пока мог.
А потом он запер дверь, проверив ее несколько раз, упал рядом с Эльстер на неразобранную постель, успев восхититься забытой роскоши чистых застиранных простыней и соломенного тюфяка, и уснул.
Он спал и не видел снов. Ни мертвой Эльстер, ни Унфелиха, ни тюрьмы, ни Джека. Он спал, и черный пустой сон лился в измученную душу, как вода.
Он проснулся ночью, почувствовав, как что-то изменилось, нарушив окружающую гармонию. С трудом открыв глаза,
Уолтер разглядел Эльстер, приподнявшуюся на локте и задумчиво смотрящую на его лицо.
— Что случилось? — спросил он.
Он все еще был пьян, и она, судя по глазам тоже. И Эльстер начала говорить. Она говорила тихо, иногда путаясь в бессвязных кружевах слов, иногда громко, с какой-то патетической истеричностью, а потом снова переходила на шепот.
В ее словах было мало смысла, это был поток, тщательно запертого, годами гниющего в душе. Она говорила о своих страхах и ненависти. Говорила о том, что никогда никого не любила и не собиралась любить, сравнивала свою физическую стерильность с душевной пустотой и напоминала ему, аристократу-лорду-Говарду, что ему полагается наследник и дочка, которую можно удачно выдать замуж. Говорила еще какие-то глупости, а Уолтер слушал с непроницаемо серьезным лицом, понимая, что сейчас происходит примерно то, зачем она предусмотрительно просила ведро, только вместо джина и желчи ее рвет словами.
— Все? — спросил он, когда она замолчала.
— Да.
Если Уолтер что-то еще понимал в жизни, то все высказанное сейчас действительно принесет ей облегчение, а вот все, что он попытается ответить начисто сотрется из ее памяти к утру.
— Тогда давай спать.
— А утром ты меня выгонишь?
— Обязательно. Я бы и сейчас с удовольствием, но я слишком много выпил, — непроницаемо ответил он, пытаясь вытащить из-под себя одеяло не вставая.
Эльстер, целиком удовлетворенная его ответом, положила голову ему на плечо и уснула. Уолтер, наконец справившись с одеялом, укрыл ее и подоткнул края.
…
Утром Эльстер пожаловалась на головную боль и осталась спать. Уолтер оставил ей воды у кровати и пошел вниз.
Бекка ждала их в общем зале. Она каким-то невероятным образом умудрилась не испачкать платье, только сменила белые манжеты и нижнюю юбку. Стоя на лестнице Уолтер заметил, как она осеняет знаком Спящего какого-то пьяницу с самым благостным видом. Пьяница не уходил, что-то прочувствованно говорил ей и тянул руки словно в молитве.
Решив не дожидаться, пока Бекка достанет револьвер, он быстро спустился и подхватил мужчину под локоть.
— Хотите проверить, будет ли следующий Его Сон о вас более счастливым? — лучезарно улыбнулся он, выводя его на улицу. Кажется, мужчина даже не заметил, что он не сам вышел.
Уолтера устраивало. Хмыкнув вслед, он вернулся в паб.
Бекка смотрела на него с усмешкой, разбившей всю напускную кротость.
— И вам утречка светлого, — промурлыкала она, когда он подсел к ней за столик.
— Перестань делать такое лицо, как будто тебя только что из глухой деревенской Колыбели выпустили, — попросил он, оглядываясь в поисках подавальщицы.
И вместо подавальщицы наткнулся взглядом на стоящую в дверях девочку. Она стояла не двигаясь и исподлобья смотрела прямо на него.
Уолтер замер, чувствуя, как сжимаются зубы.