Под протекцией Колыбели, если патер Морн ее предоставит, им было бы нечего бояться – по крайней мере, какое-то время.
– Уолтер, а он… правда нас не выдаст?
– Не знаю, Эльстер. Понятия не имею, меня ведь собственный отец выдал. Что у тебя случилось с патером Штольцем?
– Что?..
– Патер Штольц, Эльстер. Я помню, как ты кривилась, когда фрау Даверс на дирижабле о нем рассказывала. И что ты сказала потом. Это из-за него ты не любишь Служителей?
– Нет, – отрезала она.
– Врешь.
– Уолтер, не заставляй меня! Тебе не нужны мои истории…
– Кто тебе сказал? Я прекрасно понимаю, что ты многое не рассказываешь, и не стану скрывать, что это меня спасло – Унфелих спрашивал о тебе и том, что ты говорила. Но… нельзя одной, Эльстер. Людям нельзя долго жить наедине со своей болью. Она… сводит с ума.
– Я не могу сказать правду. Не могу, это все равно что… я и так много плохого для тебя сделала. Если бы не я – за тобой охотилась бы только жандармерия, можно было бы скрыться в другой стране… Унфелих достанет где угодно. Надеюсь, он меня одну убьет… И я… я такая эгоистка, Уолтер, но я не могу тебя оставить! Не хочу, не могу, мне страшно одной, я ничего не понимаю, никогда не видела столько людей, никогда не покупала билеты, не снимала гостиниц… с почтой хорошо, что я читала роман, где мужчина умер и оставил кучу писем своей матери, чтобы их раз в год доставляли… а еще я очень…
Он поставил чашку и притянул Эльстер к себе. Она легко радовалась и расстраивалась. И постоянно боялась. Хотелось защитить ее, избавить от новых страхов и от ужасов, таившихся в прошлом. Но она была права: для этого ему нужно было, по крайней мере, остаться в живых.
– Давай поедем в Колыбель. Я оставлю тебя в экипаже. Если через десять минут не выйду – ты уедешь. Хорошо? И… Эльстер…
– Что?
– Если меня снова арестуют… беги, хорошо?
– Уолтер! – дернулась она, но он удержал.
– Не надо. Если меня снова посадят в тюрьму – я все равно долго не выдержу, к тому же вряд ли они станут меня там держать, – настойчиво сказал Уолтер.
– Это ты тактично заменил слова «будут пытать и казнят»?!
– Да, Эльстер, проклятье, да! Понятия не имею, что там мутила Бекка, но они теперь знают, что на моей стороне есть кто-то, кто меня вытащит, а еще что я ничего не знаю и ничего не скажу. Поэтому проживу я после ареста недолго, буду врать про тебя до последнего, а ты беги. Потому что ты все равно больше меня не спасешь, а умирать вместе романтично, но глупо.
Он не лгал ей и не пытался казаться героем. Просто он хорошо знал нравы Альбиона. Этот город, черный хищник, не упускал подранков.
– Поехали в твою Колыбель, – глухо сказала она. – И будем надеяться, что твой патер Морн, – слово «патер» она выплюнула с такой ненавистью, что Уолтеру показалось, оно прожжет дыру на его рубашке, – хороший… человек.
Она взяла со стола чашку и залпом выпила кофе. Замерла, глядя в опустевшую чашку.
– Уолтер… а ты можешь честно ответить на вопрос?
– Могу постараться, – улыбнулся он.
– Ты же ходил по борделям?
– Конечно, ходил. Мало кто из мужчин может честно сказать, что…
– И в Кайзерстате?
– Нет, Эльстер, я не ходил по «пташкам», если ты об этом. Я всегда считал, что это нездоровое… явление.
– То есть тебе было противно?
– Эльстер, да что с тобой делать! Нет, я не хотел спонсировать кайзерстатских педофилов, ты это хотела услышать?! Все эти игры с моралью, все эти полутона – почти как человек, только механический, поэтому делайте что угодно… без меня. А если хочешь, чтобы я до конца был честен – я боялся увидеть там именно то, что увидел в тебе.
– Что? – прошептала Эльстер. Она крепче прижалась к нему, пряча лицо.
– Человечность. У человека чаще всего есть выбор. Хотя бы удавиться или жить дальше. Знаешь, я скрывать не стану – я люблю женщин и мне, проклятье, нравится заниматься любовью, но не до такой степени, чтобы ввязываться во все эти этические противоречия. Думаешь, я не понимаю, почему ты сбежала?
Он вспомнил фотографии, которые показывал Унфелих и тут же прогнал воспоминание.
– Прости, я… не хотела. Здесь живут несколько приезжих кайзерстатских рабочих, я случайно слышала вчера, как они на кухне обсуждали… в общем, им было интересно. И я подумала…
Уолтер поморщился, представив себе, в каких выражениях обсуждали свой интерес к Пташкам рабочие, квартирующиеся в Нижних Кварталах.
– Не думай. И не слушай, что по ночам на кухне треплют. Эльстер… ты же правда просто подслушала неприятный разговор?
– Да, конечно… знаешь, мы когда с Беккой заехали, в первый же вечер у меня в комнате разговаривали, и вдруг какой-то пьяный начал ломиться. Ну Бекка достала револьвер и дважды выстрелила в закрытую дверь. Я дырки заткнула потом, но все равно хорошо слышно…
– Потрясающая женщина, – проворчал Уолтер.
– Да, она такая… смелая. Или отчаявшаяся. Не знаю. Но стреляет хорошо, – улыбнулась она.
– Да уж, я видел. Пойдем. Эльстер?..
– Что?
– Что это такое звенит у тебя в карманах?
– Ключи, – невинно ответила она.
– А точно не ложки?
– Уолтер, зачем мне местные грязные, противные ложки, которые неизвестно кто в свой слюнявый рот совал? – возмутилась она. – Чтоб ты знал, я нам с тобой купила новые, в лавке! А эти мне даже трогать мерзко!
Она придерживала дверь, чтобы он мог выйти. Проходя мимо, Уолтер не удержался и двумя пальцами вытянул из ее кармана блестящую золотистую ложку. Тяжело вздохнул и опустил обратно.
В экипаже Уолтеру пришлось снять маску и прижать к лицу надушенный платок. Его жестоко мутило от тряски, его мутило от запаха с улицы и от недостатка воздуха в маске его тоже мутило. Эльстер сидела рядом и придерживала его руку.
– Проклятье, как же я все это ненавижу, – прохрипел он, приоткрыв задвижку на окнах и обнаружив, что они проехали только половину пути. – Помоги мне, ладно? Нужно снять повязку…
– Уолтер, ты с ума сошел?!
– Ты хочешь, чтобы я вывалился из экипажа с рукой на перевязи, хромая и шатаясь? Около Колыбели Голубой – храма, в который ходят молиться все Говарды? Оставь руку забинтованной, просто сними ее с… Проклятье!
Боль колыхнулась тяжелой волной. В глазах потемнело, и на мгновение не осталось ничего, кроме боли и черноты, словно он вернулся в камеру.
– …рядке?! – донесся до него голос Эльстер.
– В полном, – сипло соврал он. – Рана разошлась, да чтоб… – он грязно выругался, глядя на бинты, стремительно пропитывающиеся кровью. – Хорошо, пойдем другим путем.
Он поднял трость и постучал к извозчику.
– Останови!
Экипаж остановился рывком. Уолтер распахнул дверь, убрал платок и вдохнул полной грудью густой альбионский туман. Это стало последней каплей – его жестоко вырвало желчью прямо под колеса.
– Поезжай, какого… ты стоишь?! – крикнул он, ударив тростью по двери.
С трудом сев, он с отвращением вытер лицо платком и вышвырнул его в окно.
– А теперь покричи на меня, – попросил он Эльстер.
– Что?..
– Я не могу быть больным. Буду пьяным. Давай, вспомни все альбионские слова, которые ты слышала в гостинице… Нет, милая, не «швайне», «свинья».
– Глупое слово… – проворчала она. – Свинья!
Конструкцию, которую она выдала следующей, Уолтер не знал, но восхитился изобретательностью автора и памятью Эльстер.
– Ладно, я думаю, он все понял…
– Хальт ди фотце, – проворчала она. – Все, мы закончили представление?
– Нет, ты мне еще вслед покричишь, когда к Колыбели пойду. Не переживай, женщины постоянно таскают мужей в храмы, чтобы клирики им проповедь прочитали.
– Помогает? – скептически вскинула бровь Эльстер.
– Представь, что тебе три часа грустным голосом внушают, что из-за твоего пристрастия к джину случится конец света, – улыбнулся Уолтер, вспомнив последствия одной из своих попоек в юности.
Эльстер сочувственно посмотрела на него, а потом вытащила из кармана платок и протянула ему.
– Если бы Спящий просыпался из-за алкашей – Его бы мучила жестокая бессонница.
– Я тогда сказал клирику, что если мне не дадут воды и выпить микстуру – Спящий проснется от их жестокости, – усмехнулся Уолтер. – Не помогло, пришлось дослушать.
– Приехали, сэр, – глухо раздалось из маски.
– Отлично. Помоги мне поправить плащ, чтобы крови не было видно… Мать твою, как же паршиво… я пошел.
Он торопливо ободряюще сжал ее руку и надел маску.
Выйдя из экипажа, Уолтер минуту стоял, не в силах отвести взгляд от знакомого до мелочей храма. Закрученная спиралью башня, целиком облицованная светло-голубым мрамором, чудесным образом не тускневшим от альбионского тумана, казалась созданной из рассветного неба. На каждую пластинку был нанесен знак Спящего – плавная линия, чуть приподнятая с одной стороны, изображающая закрытый глаз. Эти линии создавали видимость ряби на стенах, словно волны на воде, в которой отражается небо.
– Чего встал, давай, вали, и чтобы пока не исповедуешься – не возвращался! Чтоб ты Спящему по дороге сниться перестал, мерзавец, и избавил меня и детей от своей пропитой рожи! – крикнула Эльстер из экипажа.
Он услышал, как она торопливо, с сильным кайзерстатским акцентом жалуется на него извозчику, а потом – как врет, что он увез ее из Морлисса.
«Умница, девочка», – с нежностью подумал Уолтер. Через несколько шагов связь между масками пропала, и он перестал слышать ее брань, сменившуюся тихим шорохом белого шума, который вдруг оборвался звенящей тишиной.
Экипаж остановился почти у ограды храма. От ограды до ворот нужно было пройти не меньше пятидесяти шагов, и эти шаги обещали стать самыми длинными в его жизни.
Мимо прошел клирик в красной судейской мантии. По воспаленным глазам мазнуло ярким пятном алого бархата. Уолтер нечасто радовался маске, но сейчас она стала спасением, скрыв болезненно перекосившееся лицо.
То, что его держали в камере без нормального суда, еще не говорило о том, что попадись он жандармам сейчас – ему удастся избежать этого мероприятия. К тому же на то, что суд будет не публичным, как в случае с Джеком, рассчитывать не приходилось. Он помнил, как брат выходил из зала суда – бледный, с мечущимся изумрудным безумием в глазах и кандалами на руках. Сопровождал его такой же безликий клирик в красной мантии.