Явных курильщиков отсеиваю сразу, хотя если бы эта нация не отличалась плохими зубами, делать это было бы легче. Приходится лезть каждому в рот, выслушивать хрипы в легких, следить, кто бледен от страха, а кто от истощенности наркотиком. Я бы не отказался от ассистента, но Кэтрин просить об этом не хочу. Не дело юной леди мараться такой работой, к тому же боюсь, она нашла бы зрелище малопривлекательным. Поэтому в утренние часы приходится справляться самому.
Кроме курильщиков опиума, мне часто попадаются алкоголики, десятки пленных имеют пристрастие к какому-то местному жевательному дурману, а двое оказались морфинистами – эти были одеты лучше других и держались достойнее. Даже признались сами, не вынуждая меня тратить на них время.
Тех, на чей счет у меня возникли сомнения, я приказал привязывать в лесу, подальше от лагеря. У меня есть инъекционный раствор, вызывающий абстиненцию, но я не вижу особого толка тратить его на опыты. К тому же раствор закончится быстрее, чем пленники, которых надо проверить. Мне нет нужды кормить их или заботиться о каких-то удобствах – максимум через два дня они покинут место заключения в качестве моих пациентов или в качестве приговоренных. Достаточно давать им воду и трижды в день посылать солдат стряхивать насекомых.
Мисс Борден несколько раз спрашивала меня, что за крики раздаются из леса. Поэтому я и против женщин, участвующих в войнах – неужели я должен объяснять юной леди, что у зависимых людей без наркотиков наступает момент, когда их собственные тела обращаются против них? Мне нет нужды кого-то пытать – боль, которую они испытают без своего дурмана, не сравнится с истязаниями и побоями, к тому же никому не придется пачкать руки. Но как объяснить это Кэтрин?
Я распорядился уводить и расстреливать заключенных, как только они начинают страдать – все равно дальше от них никакого прока. Генерал Колхью пытался скандалить – как же, его солдаты надорвутся копать могилы. Он смел убеждать меня, что от мертвецов по лагерю пойдет зараза. Меня! Просто потрясающее невежество. Я был готов сунуть его лицом в мешок извести, которой засыпали трупы, чтобы держал свои инсинуации при себе, но не стал опускаться до членовредительства.
Утром меня разбудили особенно безумные крики. Кэтрин тоже проснулась, я встретил ее на улице – встревоженную, придерживающую подол сорочки. Пришлось задержаться и убедить ее вернуться к себе. Признаюсь, зрелище меня несколько смутило и испортило настрой, к тому же, пока мы беседовали, крики почти стихли.
Неподалеку от лагеря работала расстрельная команда – пятеро солдат из сегодняшней смены. Когда меня заметили, раздалось три выстрела подряд, и солдаты попытались оттащить от меня трупы, но я приказал оставить на местах.
Трое пленных – из тех, кого я приказал привязать. Мне хватило беглого осмотра: прострелены колени, локтевые суставы, у одного – правое легкое, у другого печень, у третьего – желудок. У каждого по штанцмарке между глаз – их пристрелили в упор, когда увидели, что я иду к ним. Я выяснил, как зовут каждого из солдат, не страдают ли они тремором, не употребляют ли наркотики, в первый ли раз они видят огнестрельное оружие, страдает ли кто-то из них душевными болезнями и умственной неполноценностью.
Ответы были ожидаемыми. Пришлось весь день скандалить с Колхью и пообещать ему разбирательства с Комиссией по Этике. Это всегда действовало безотказно – уже вечером всех пятерых повесили. Я заметил, что Колхью выполнил все мои условия – перед казнью приговоренным прострелили колени.
Надеюсь, этого хватит, чтобы больше подобных инцидентов не повторялось. О Спящий, как объяснить этим людям, где проходит грань между благом страны и бессмысленной жестокостью, и почему истязать пленных, невзирая на их ничтожную суть, есть грех?
Работать в таких условиях практически невыносимо.
Но в конце концов я получил то, что искал. Полторы сотни человек, девяносто шесть мужчин и пятьдесят четыре женщины. Почти все здоровы, среднего возраста. Требуется небольшое лечение, но это не так важно. Их я оправлю на Альбион в ближайшие дни, и они дождутся моего возвращения в Лестерхаусе. Надеюсь, до конца войны мне удастся найти еще людей.
– Уолтер, Уолтер, да что с тобой такое?! – доносился откуда-то издалека голос Эльстер, но он почти не слышал.
Он смеялся, истерически и зло. Смеялся и никак не мог остановиться. Чувствовал на себе печальный взгляд Джека, чувствовал, как Эльстер гладит его по спине, но это все было где-то далеко. Слишком недосягаемо далеко.
– Его… его повесили… – простонал он сквозь смех, – за то, что он убил десять женщин… из… нет, я не могу… из Нижних… Кварталов…
Каждое слово царапало горло, будто наждак. От смеха по лицу текли слезы, но Уолтера это нисколько не волновало.
– Почему тебе это кажется смешным? – тихо спросила она, убирая руку.
– Я думаю… мне кажется… его просто… убили…
– Кто? – в голосе Эльстер явственно слышалось непонимание, но Уолтер никак не мог взять себя в руки. Наконец, не выдержав собственной истерики, он сжал зубами правую ладонь между большим и указательным пальцем. Боль отрезвила, и он наконец смог перестать смеяться.
– Владельцы заводов, поставляющих известь. Джек их разорил, – серьезно ответил он, проводя ладонью по лицу. – Прости, я сам от себя не ожидал. Просто… не был готов к таким новостям.
– Может, ну его? – сочувственно спросила она. – Завтра дочитаешь, мы еще никуда не едем. И может, капелек, а?
– Виски бы тут лучше помог, но капельки так капельки… проклятье, целых чашек не осталось…
– Хочешь, я поищу?
– Не надо бегать по Колыбели в поисках чашек… патер Морн скоро должен зайти, попрошу его передать… интересно, а он вообще был в курсе? Знаешь, на сегодня, пожалуй, и правда закончим. Тем более скоро ночь, а я и так боюсь не уснуть… Нет, нужна последняя запись. О чем-нибудь человеческом.
Запись «о человеческом» нашлась уже на следующей странице. Почерк Джека не менялся. Он писал одинаково о любви и о десятках людей, которых истязал. И от этого Уолтеру было особенно паршиво.
Я привык просыпаться по ночам от криков или плача, но в этот раз плакали где-то неподалеку. Это значит, либо сбежал кто-то из пленных и ему достало глупости рыдать рядом с моей палаткой, либо это кто-то из наших. Мне бы в голову не пришло, что ночью у моей палатки будет плакать Кэтрин – я думал, это девочка-маркитантка или кто-то из поварят.
Мне долго пришлось выспрашивать, что произошло. Мисс Борден оказалась так похожа на Уолтера в своей романтической влюбленности в мир и полном нежелании смотреть реальности в глаза.
Она рассказала, что скрыла ото всех свое происхождение. Что по спискам она числилась Кэтрин Миелрвик, а когда обман раскрыли и ее определили ко мне – знал об этом только генерал Колхью, ничего не сказавший солдатам. Он боялся, что однажды ненависть к аристократам может выплеснуться на юную леди, слишком плохо разбирающуюся в людях. В его опасениях была справедливость. Я не часто согласен с Колхью, но это решение было мудрым.
Но он не учел другого – на Кэтрин выплеснулась ненависть ко мне.
В этот момент я успел подумать о худшем, во что могла оформиться такая ненависть, и о том, что заставлю того, кто до нее дотронулся, сожрать всю оставшуюся в мешках известь.
К счастью, трусам, мстящим девушке за приказы мужчины, хватило ума оставить эту ненависть в словах, но они сделали все, чтобы она почувствовала ее. Кэтрин чувствовала себя несчастной, боялась выходить без меня, поэтому если я задерживался с пациентами и пропускал завтрак или ужин – она оставалась голодной в своей палатке. С немалым стыдом я вспомнил, что пренебрегал трапезой не так уж редко. Ко всему, мисс Борден была разочарована: ведь она сбежала, чтобы принести пользу своей стране, чтобы лечить этих людей, которые теперь презирали ее. Презирали потому, что я стараюсь сделать так, чтобы эти шлюхины отродья сидели по своим норам, трахали своих жен и пропивали свои жалкие сбережения в компании таких же выродков! И ради этого им приходится всего лишь копать ямы!
Если мои поиски увенчаются успехом, мы получим новый способ ведения войны. Ненужным станет оружие, не нужны будут солдаты. Никому не придется подставляться под пули, но в освободившееся время, проклятье, придется копать очень много ям.
Кэтрин говорила, а я чувствовал, как под ненавистью и злостью рождается какое-то иное чувство. Она плакала, обняв меня за шею, и я должен был сказать, что такое поведение недопустимо, но, каюсь, мне было бы проще отрезать себе палец, чем оттолкнуть ее.
Что-то странное происходило со мной. Я считал себя сдержанным человеком, которого ничто не собьет с пути, но я почти не помню, как гладил ее по лицу, стараясь остановить эти слезы, заставляющие меня терять над собой контроль. Но они не останавливались, и я не знал, что делать. Куда-то делись все слова, раньше помогавшие мне. И сам я будто куда-то пропал, поцеловав Кэтрин Борден.
Ошеломляющее чувство, которому невозможно противостоять – это было бы совершенное оружие, но я точно знал, что ничто подобное нельзя вызвать искусственно. Нужно, чтобы Спящему приснился Сон, в котором есть место любви – только тогда человек будет иметь счастье испытать ее.
И я не устану благодарить Его в молитвах.
Уолтер захлопнул дневник и сунул его под матрас.
– Все! Мой брат ставил эксперименты над людьми, на его совести неизвестно сколько ям с трупами, засыпанными проклятой известью, и минимум полторы сотни заключенных в Лестерхаусе, на которых он, видимо, с удовольствием испытывал свой «Грай» во имя светлого будущего – да гори он – Альбиона. Но знаешь что?
– Что? – спросила Эльстер, осторожно сжимая его пальцы.
– Он трогательно любил Кэтрин. Такой вот, мать его, дуализм. Все, пошло оно подальше, – устало пробормотал он, обнимая ее и пряча лицо в волосах. – Напугал?