Люди-тени возникали из тумана и тут же исчезали. Вокзал словно выдыхал их вместе с черным дымом, и казалось, что стоит остановиться – и толпа попросту снесет тебя, утянув обратно на полутемные улицы, с которых только что удалось вырваться.
Краем глаза Уолтер заметил, что какой-то особо торопливый мужчина в буром пальто и с огромным чемоданом вот-вот в них врежется. Не задумываясь, он выпустил из рук саквояж, с глухим шлепком упавший в грязную лужу и правой рукой притянул Эльстер к себе.
Мужчина пробормотал что-то виноватое, скрываясь в тумане. Уолтер, тихо выругавшись, поднял саквояж и принялся отряхивать.
– Да чтоб тебя!.. – теперь в голосе Эльстер слышалась настоящая паника. Он обернулся и замер.
На темно-серой куртке министранта расползся длинный разрез, сквозь который виднелась белая рубашка и полоска обнаженной кожи.
– Не вздумай бежать, – предупредил он, по ее позе угадав намерения.
– Но я не…
– Возьми саквояж, – глухо ответил Уолтер, почти силой вложив его Эльстер в руку.
Он взял ее за плечи и поставил перед собой.
– Иди. Иди, ну! – рыкнул он, заметив, что она медлит.
Ему было страшно. Хотелось схватить Эльстер за руку и бежать к Вокзалу, но он хорошо понимал, что именно если они побегут, их будет проще всего узнать в толпе. Он сжал в кармане револьвер, отчетливо понимая, что тот сейчас бесполезен – не палить же во всех подряд. Но прикосновение тяжелого металла немного остудило панику.
Женщина в сером пальто.
Мужчина в бордовом сюртуке. На маске зачем-то нарисованы две параллельные белые линии.
Еще одна женщина с двумя детьми.
Мужчина с огромным брыластым псом. Пес дернулся и чуть не получил пулю между глаз.
Бурого пальто нигде не было видно. Уолтер сжимал Эльстер за плечи и заставлял ее идти вперед, прикрывая собой со спины и руками по бокам. Она прижимала саквояж к груди, и он слышал в микрофоне ее сбивчивое дыхание.
Сотни людей в безликой темной одежде, с лицами, спрятанными за масками, шли им навстречу и сотни направлялись к вокзалу. Убийцей мог оказаться каждый, и спрятаться было некуда.
Желание бежать или закрыть Эльстер собой прямо среди всех этих людей и стоять так, пока Вокзал не опустеет, становилось все сильнее.
– Больно… – раздался в микрофоне сиплый голос. Уолтер на мгновение успел испугаться, что кто-то все же добрался до Эльстер, но потом понял, что слишком сильно сжал пальцы.
– Прости.
Он очень надеялся, что не повторяется история с мячиком.
Наконец, они дошли до Вокзала, сменив уличный полумрак на стерильно-белый свет тысяч светящихся лент, обвивавших потолки, колонны и даже стелющихся по полу. Уолтер прижал Эльстер спиной к одной из колон и забрал у нее саквояж.
– Уолтер?.. – растерянно прошептала она, не сопротивляясь, когда он начал судорожно ощупывать ее куртку.
Разреза не было.
– Вот так и появляются байки о клириках и мальчиках… – хрипло выдохнул он.
– Что с тобой такое? – сочувственно спросила она, осторожно забирая у него подол.
– Скажи ей правду, – вдруг потребовал Джек, и его голос звучал не в микрофоне, а прямо над ухом.
– Мне показалось, что тот мужчина пытался полоснуть тебя ножом. То есть… мне показалось, что он это сделал, – торопливо исправился Уолтер, услышав испуганный вздох. – Я видел разрез на твоей куртке.
– Надо уезжать из этого проклятого города… Он тебя с ума сводит, – тихо сказала она, сжимая его рукав. – Пойдем, сядем в поезд и оставим эту дрянь позади.
Уолтер вдруг подумал, что рельсы, раскинутые Вокзалом, тянутся гораздо дальше, чем кажется. Кайзерстат, отделенный морем, не был связан с Альбионом железной паутиной, но туда ему путь заказан. Если Вокзал, и правда, сердце, то наполненные ядовитой кровью вены рельс далеко разносят эту заразу, и он не сможет скрыться…
– Да что с тобой? – голос Эльстер вывел его из оцепенения.
– Прости, да, да, пойдем, – пробормотал он, оглядываясь в поисках выхода. – Как плечо?
– В порядке, ты левую совсем не сжимал – видимо, боишься, даже когда сходишь с ума, – усмехнулась она.
Раздался хлопок, похожий на выстрел. Эльстер, вздрогнув, вцепилась в его руку.
– Это означает, что через десять минут отправляется поезд. Видишь? – успокаивающе сказал он, показывая на огромное табло под потолком. Медные пластинки с выгравированными цифрами вращались, сменяя значения каждую минуту, и издавали ровный монотонный стук. Когда подходило время отправки – напротив номера поезда таблички замирали и раздавался сигнальный хлопок.
Эльстер кивнула, но руку его не выпустила. Уолтер, отчаявшись призвать ее к сохранению конспирации, не стал возражать. В конце концов, ей неоткуда было знать о том, как клирики ведут себя с помощниками. А те частности, которые ей удалось узнать, явно не подходили для разыгрывания на людях.
К поезду пришлось пробираться по высоким узким мостам, усиливающим сходство с паутиной. Уолтер поймал себя на том, что идет, не глядя на указатели, и почувствовал полоснувшее раздражение. Все же он дышал с Альбионом в одном ритме, понимал его знаки, как явные, так и тайные. Принадлежал ему.
– Не льсти себе: принадлежал бы Альбиону – болтался бы в петле рядом со мной, – голос Джека был полон яда. Уолтер, вздрогнув, обернулся.
У парапета стоял высокий человек в темно-сером пальто и изумрудном шарфе. Он смотрел прямо на него и медленно поднимал руку. Там, между рукавом пальто и черной перчаткой, виднелась белоснежная полоска манжеты в частых красных каплях.
– Эй, ты чего? – Эльстер потянула его за рукав, и морок растаял в густом тумане. Мужчина по-прежнему стоял у парапета, и шарф его был зеленым, а пальто – серым, но никакой это, конечно, был не Джек. Мужчина был ниже, шире в плечах, и Джек никогда бы не позволил себе появиться в людном месте в грязных ботинках.
– Показалось… на брата похож, – кивнул он в сторону незнакомца.
– Да ты что! А я думала, он носил плащ-крылатку с красным подкладом и цилиндры.
Презрительное фырканье раздалось удивительно отчетливо.
– Нет, ты что. Знаешь, это даже смешно – когда в газетах стали печатать эти картинки, Джек всегда морщился, как будто… честно сказать, есть мало вещей, кроме тех картинок, способных заставить Джека морщиться. Он не носил цилиндры, и наверное, многое бы сказал человеку, который нарисовал его в такой шляпе. А плащи-крылатки считал одеждой нищих студентов, которым приходится по три свитера надевать, чтобы не околеть. Хотя в Гунхэго ему приходилось их носить – форма. Мне это казалось ужасно забавным.
– Надо же, а мне нравилось – такой романтический образ, – вздохнула Эльстер. – Да и я видела много богатых мужчин в таких плащах…
– Джек много странного вбивал себе в голову и был очень щепетилен в вопросах внешности. Болезненно щепетилен, я бы сказал – видела бы ты, с каким лицом он смотрел в зеркало, когда вернулся из Гунхэго, – усмехнулся Уолтер, вспоминая, как он тогда чуть не попытался сбрить едва заметную щетину скальпелем.
– Хоть бы меня постеснялся, – философски заметил Джек где-то за спиной.
Они, наконец, спустились с моста. Лестница была узкой и довольно крутой, и Эльстер все сильнее сжимала его руку, явно боясь оступиться. Уолтер же спускался не задумываясь, точно зная, что не упадет.
У вагона Уолтер протянул билеты высокой женщине в строгом темно-бордовом платье.
– Маску, патер, – потребовала она. – И ваше удостоверение.
Он поднял маску и протянул ей удостоверение, выданное патером Морном. Тревоги не было – он хорошо понимал, что это формальность. Женщина несколько секунд внимательно разглядывала его лицо, а потом, кивнув, отточенным движением проштамповала оба билета, даже не посмотрев на Эльстер. Все-таки куртка министранта действительно делала ее безликим приложением к Уолтеру – сейчас это была лучшая роль.
К вагону пришлось пробираться сквозь толпу – он беззастенчиво пользовался привилегиями, положенными клирикам, чтобы не стоять в очереди и не задерживаться на открытом пространстве.
Над толпой у поезда стоял настоящий грай. В этих вагонах ехали пассажиры среднего достатка. Они не отличались чопорностью и альбионской сдержанностью. Эти люди вовсю оправдывали презрение к ним таких, как Ричард Говард, и словно наслаждались этим. До Уолтера то и дело долетали обрывки брани, смеха, каких-то историй, ворчание, кряхтение и снова отборная брань на разных языках. Здесь были рабочие, торговцы и лавочники со специальными нашивками на воротниках и множество студентов, от которых чаще всего и доносились ругательства. Некоторые умудрялись, приподняв маски, пить дешевое вино и джин. Эльстер жалась к нему, не то боясь потеряться, не то напуганная таким количеством людей. Он иногда выпускал ее руку и творил знак Спящего в коротком благословении. Толпа расступалась перед ним почти без сопротивления, но он не раз успел отметить мудрость клириков, шьющих сюртуки из немаркой и немнущейся ткани – на куртке Эльстер остался белый след известки, несколько куриных перьев и отпечаток детских пальцев, выпачканных в чем-то липком.
Уолтер с удивлением заметил среди пассажиров полтора десятка Идущих в красных с золотом масках. Четверых мужчин было почти не видно из-за свертков и ящиков. Женщины о чем-то говорили, умудряясь оживленно жестикулировать, несмотря на объемные тюки, которые они держали в руках. Подолы их пестрых юбок тяжело набрякли грязной водой, но они, казалось, этого не замечали. Их дети, которых было нетрудно узнать по разноцветным заплаткам на явно перешитой с чужого плеча одежде, носились вокруг, постоянно натыкаясь на других пассажиров. Когда кто-то из них пробегал мимо, Уолтер слышал в микрофоне обрывки фраз на незнакомом языке, но догадаться, что они азартно выкрикивают друг другу, было совсем не трудно.
Уже подходя к вагону, он успел поймать одного из мальчиков за секунду до того, как он врезался бы в женщину с огромной корзиной яиц.
– Спасибо вам, патер! Совсем распоясались, – с чувством отозвалась она на чистом альбионском и добавила слово, которым во Флер обозначали щенков, предназначенных для утопления.