Уолтер скривился и, сильнее сжав руку Эльстер, прошел мимо. Наконец, они скрылись от этой разношерстной галдящей толпы в полумраке поезда.
В купе никого не было. Уолтер ждал грязи и брошенных прямо на тряский пол тюфяков, как в вагоне четвертого класса, но купе оказалось на удивление чистым и почти уютным – шесть длинных, грубо сколоченных деревянных кресел стояли вокруг прикрученного к полу железного круглого стола. Окно из темного стекла, кажется, открывалось, а светящиеся ленты под потолком были желтыми, а не белыми.
– Тут же лечь негде! – удивилась Эльстер. – А ехать двое суток.
– Ты маленькая, тебя положим. А я сидя поспать могу, – улыбнулся Уолтер, снимая маску. Он не стал говорить, что собирался пить капли, выданные доктором Харрисом в любой дозировке, лишь бы не засыпать при людях. Двое суток – не такой большой срок.
– Да я-то – хоть стоя, а у тебя же рука больная, – расстроенно выдохнула она.
– Ерунда, все почти зажило. Правда, я с момента ареста себя лучше не чувствовал… мы первые пришли, это хорошо. Говори поменьше или тихо, ладно?
– Акцент? – тоскливо спросила она.
– Голос. Голос у тебя… красивый, – смущенно признался Уолтер. – Женский, не как у мальчика.
– Признайся, ты просто всегда хотел, чтобы девушка поменьше разговаривала, – улыбнулась она, сняв маску и растрепав примятые волосы.
– Я всегда хотел, чтобы девушка могла подпеть, потому что как напьюсь – играю хорошо, а вот петь уже не могу, – усмехнулся он, притягивая ее к себе.
Он снял перчатку с правой руки. Ему мучительно не хватало бывших привычными ощущений тепла кожи, мягкости волос и гладкости тканей. Словно между ним и Эльстер выросла еще одна едва заметная преграда, с которой он не собирался мириться.
– Механические птицы не поют, ты же помнишь. Мы с тобой расплодим еще больше порочащих клириков сплетен, – улыбнулась она, отвечая на его поцелуй.
– А ты и довольна, – заметил Уолтер, прижимаясь лицом к ее волосам. Что-то ослабло в его душе, отступил страх, и даже видение стало казаться глупой ошибкой.
– Вот я тоже походил влюбленным дураком, а потом полы от крови отмывал, – едко заметил Джек. – И убери с лица эту глупую ухмылку, говардскому профилю не идет.
«Пошел-ка ты вместе с говардским профилем», – посоветовал Уолтер, чувствуя, как душу наполняет легкое, колючее счастье.
Он уезжает с Альбиона. Позади останется Вудчестер, тюрьма, грязная гостиница и ядовитый туман. Может, и Унфелих потеряет их след. В Эгберте они, скорее всего, тоже не задержатся, но сколько бы им ни пришлось бежать – в месте худшем, чем Альбион, они вряд ли окажутся. Разве что в охваченном революцией северном Морлиссе.
За дверью раздался мужской голос, и кто-то попытался открыть дверь. Кажется, руки у человека были заняты – за дверью раздавался шорох и недовольный голос. Уолтер, отпустив Эльстер, поспешил открыть дверь.
– Спасибо п-патер… – замявшись, ответил мужчина, и в его голосе послышалась не то неприязнь, не то замешательство. Уолтер отошел в сторону, пропуская его. Он не сразу заметил, что с ним зашла девушка в красном клетчатом платье.
Мужчина сначала снял маску с себя, а потом со своей спутницы.
Он был, наверное, ровесником Уолтера. Сероглазый, с пышной копной светлых кудрей и явно не раз сломанным носом. Поверх серого студенческого сюртука он зачем-то намотал ярко-синий кушак.
– Бенжамин Берг. Бен, – представился он, снимая перчатки и подавая Уолтеру руку.
– Берегущий Сон, Дарен Ливрик, – солгал он. – И мой помощник, Стер.
– Да уж вижу, что клирик, – весело отозвался Бен с легким северным акцентом. – Это моя сестра, Зои. Солнышко, поздоровайся, как я тебя учил? – ласково обратился он к сестре.
Зои подняла на Уолтера золотые глаза, в которых плескалась чистая, незамутненная радость.
– Здравств-в-вструйте, херр! Зд-д-дравствуйте, фрекен!
Он немного знал язык Морлисса, чем-то похожий на кайзерстатский, и ответил, улыбнувшись:
– И вы здравствуйте, фрекен.
– Нет, милая, это юноша, – поправил Бен, указывая на Эльстер. Впрочем, Уолтер различил в его глазах сомнение.
– Фре-е-екен… – обиженно отозвалась Зои.
– Блаженная, или как там по-вашему, – устало пояснил он. – Такая родилась. Совершенное чудо, клянусь, незапятнанное добро. Но в двадцать лет как ребенок… Спящему иногда снятся странные Сны.
Уолтер с сочувствием кивнул. Зои могла бы быть похожа на Эльстер – такая же хрупкая и невысокая, с каштановыми волосами и золотистыми глазами. Но у нее было совсем другое лицо: маленький нос, россыпь веснушек и полные губы, придающие лицу еще более детское выражение. От этого мимолетного сходства ему было еще тоскливее.
Бен сел и достал из кармана короткую черную трубку и темно-красный кисет. Несколько минут он сосредоточенно забивал и раскуривал трубку, а Зои следила за ним с каким-то немым обожанием. Уолтер подумал, что ему полагалось спросить, не возражает ли девушка, но потом вспомнил, что Эльстер временно лишена подобных привилегий. По купе потянулся сладковатый вишневый дым.
– Вы из этих, кто себе добровольно удавку на шею напяливает, или вам только женщин нельзя? – спросил Бен, доставая из-за пазухи плоскую бутылку джина.
– Не из этих, – криво усмехнулся Уолтер.
Зои подняла на него настороженный взгляд. Он ободряюще ей улыбнулся, но она нахмурилась и поджала губы.
– У тебя стра-а-а-ашные глаза, – протянула она. Уолтер вздрогнул.
Он всегда опасался таких, как она. Тихая дурочка смотрела мимо всех масок, что он надевал, мимо регалий и карнавальных сюртуков. И видела в нем именно то, что он так тщательно прятал под черными очками даже от себя самого.
– Зои, невежливо, – скривился Бен и подал Уолтеру складной стаканчик с остро пахнущей можжевельником жидкостью. – Вашему мальцу можно?
– Хочешь? – тихо спросил он у Эльстер. Она, не отводя глаз от Зои, кивнула. – Можно.
Бен молча налил еще один стакан и протянул Эльстер. Она кивком поблагодарила его и, явно думая о своем, выпила залпом. Не поморщившись и не сгибая запястья. Бен усмехнулся, а потом встал и начал разматывать кушак.
Уолтер поднял на него изумленный взгляд, Эльстер только скептически заломила бровь.
– Мы едем из Морлисса, – заявил он, расправляя пояс. Тот оказался обрывком знамени. Уолтер заметил на темно-синем полотне с золотыми звездами мелкие черные пятна. – Клянусь вам, патер Ливрик, мы прошли через настоящий ад. Я везу сестру в монастырь в Эгберте, оставлю ей все деньги, что у меня есть, а потом вернусь в Морлисс. И умру там.
– Зачем вам умирать? – хрипло спросила Эльстер, словно забыв, что ей полагается молчать.
– Вы знаете, что происходит в Морлиссе? Знаете о недавней эпидемии легочной гнили? Извольте, я расскажу. Распроклятые заводы с лучшими на континенте запчастями – настоящее божество этой страны, – Бен закинул ноги на стол и вытряхнул пепел из трубки прямо на пол. – Если вы здесь, на Альбионе, верите, что ваши заводы отравляют воздух и смотрятся устрашающе, то поверьте – Морлисс гораздо страшнее. Это бесплодные земли, отравленные камнями и солью. Там нет такого тумана только потому, что ветер с моря уносит его и расстилает над водой…
Уолтер заметил, что Бен старается говорить как обычный человек, но постоянно срывается на стиль, свойственный тем, кто изучал язык по классическим учебникам.
– Большинство взрослого населения… большая часть взрослого населения работает именно на заводах. А вы знаете, чем это кончается, патер Ливрик. Жадность владельцев, слепота правительства – и вот на улицах уже тысячи разъяренных людей. На этот раз в истории присутствует эпидемия – рабочим подняли норму выработки, зима выдалась сырая. Люди не желали оставаться дома и шли на работу… И так, пока половина рабочих не начала кашлять кровью.
Уолтер поежился, вспомнив собственную болезнь. А ведь его спасал один из лучших врачей Альбиона, и болел он в уютной усадьбе у моря. Стоять у станка, вдыхать пыльную взвесь, выплевывая куски легких в грязный рукав рабочей куртки… Уолтер никогда не жаловался на отсутствие воображения, и нарисованная картина его ужаснула.
– И именно в этот момент на одном из заводов задержали зарплату. Представляете, что началось?
– Позвольте, Бен! Каким надо быть идиотом, чтобы в такой ситуации не заплатить людям жалование?
– Нищим идиотом, патер Ливрик. Нищим идиотом на грани разорения. Вы ведь знаете о том, что некий делец из Кайзерстата перекупил огромную партию запчастей? А фактически – просто украл, пользуясь зреющим недовольством и распространяющейся болезнью. Не удивлюсь, если он еще и проспонсировал первые беспорядки.
Он почувствовал, как на языке расползается вязкая горечь. Из оцепенения его вывел тихий скрип – он слишком сильно сжал тонкую рейку подлокотника, причем правой рукой.
Наверное, стоило читать больше газет. Больше интересоваться политикой и меньше – выпивкой и лигеплацкими скрипачками.
– И что же произошло дальше?
– Восстание, что же еще. Люди в бешенстве, требуют свободы, денег и нормального правительства. Это так иронично…
– Вы так и не ответили, зачем вам умирать, ге… мистер Берг, – заметила Эльстер.
– Это моя страна, где мне еще полагается умереть? Мои друзья там, на баррикадах. Меня бы здесь не было, если бы не один… как по-вашему? Сумасшедший?.. Нет, не то, просторечие… отморозок. Настоящий отморозок, херр Рауль. Что за человек, патер Ливрик, что за человек! Он из Совьехолда – говорят, там женщины так уродливы, что мужчины вечно грешат с медведицами. Я видел Рауля – уверяю вас, его отец точно был из таких.
Зои, зевнув, улеглась на колени Бена. Он только улыбнулся, поправил ее юбку и ласково провел ладонью по волосам. Затянулся и продолжил:
– Представляете, он вывез на своем пароходе, «Ханде», финальную партию краденых запчастей. А он один из самых яростных борцов ополчения, сейчас вывозит гражданских. Целые детские дома эвакуирует, остальные боятся… И вот представьте себе, он, причалив в Лигеплаце, узнал, что вез контрабанду и что фактически стал соучастником… Его старпом мне шепотом рассказывал, как капитан метался по палубе и обещал вырезать сердце заказчику…