И мне не пришлось даже думать, как обратить открытие в оружие.
То, чего они боятся, стыдятся, все свои грязные мыслишки, гадкие дела и порочные мысли они стремятся уничтожить.
Чаще всего кончают с собой – разве это не иронично?
– Так вот, что ты сделал, – горько усмехнулся Уолтер. – Ну конечно, я мог бы догадаться. Я боюсь стать похожим на тебя. Боюсь, что ты сошел с ума и убил Кэт – поэтому пытаюсь убить Эльстер. И слышу тебя. Я думал, что «Грай» заставляет говорить с мертвыми, но нет – я боюсь стать единым целым с тобой. Стать, как ты. Разве это не иронично, Джек? Скажи мне, разве это, проклятье, не иронично?
Джек молчал. Уолтер, обернувшись и убедившись, что Эльстер спит, вернулся к дневнику. Хотел пролистнуть еще страницы, но следующая запись буквально приморозила к себе его взгляд.
Кэтрин беременна.
Я счастлив.
Я в ужасе.
Не могу думать о работе. Впервые не могу сосредоточиться на текущей задаче. Я смотрю на свои формулы, на отчеты своих ассистентов, и у меня ощущение, что я разглядываю узор на бумаге – в нем никакого смысла.
Кэт еще никому не объявляла. Почему-то хочет держать это в тайне. Я прописал курс добавок и лекарств, сам их изготовил, проверил все несколько раз и все равно никак не могу избавиться от тревоги, от настойчивого чувства приближающейся беды.
Я сам себе противен. Веду себя, как престарелая Идущая, но никак не могу взять себя в руки.
Кэтрин
Кэт
Кэтрин
Я в отчаянии. Мне не дают отпуск – разумеется, мне его не дают: эксперименты только стали давать устойчивые результаты!
Если раньше я презирал своих пациентов, то теперь я искренне их ненавижу. И я знаю это безо всякого «Грая».
Проклятье.
Проклятье!
Я счастлив. Я должен быть счастлив. Я слишком много думаю о худшем – это поведение не врача, но скудоумного истерика. Мне мерзко даже смотреть на себя в зеркало, но я заставляю себя, каждый день.
Ради Кэт и нашего ребенка, которому я подарю Альбион без войн.
Но я не могу думать об этом. Не могу есть, не могу спать, не могу работать!
Я чувствую, что теряю ее.
Наконец-то мне удалось привести мысли в порядок. Отвратительная истерика, совсем не свойственное мне поведение. Наверное, я слишком долго общался с сумасшедшими, привык проникать в их разум, ловить все оттенки их безумия – и сам стал, как они.
Уолтер молча провел ладонью по страницам, будто надеясь, что прикосновение просочится в прошлое и Джек каким-то образом почувствует его.
Линии по-прежнему были идеально ровными, а почерк каллиграфическим, но из каждой фразы сквозило отчаяние.
Уолтер попытался вспомнить Джека после свадьбы – он казался счастливым. Утомленным – он действительно много работал и плохо ел, – но счастливым. И Кэт выглядела вполне здоровой.
Проклятая привычка скрывать чувства друг от друга, не доверять даже своей семье!
Работа движется. Результаты опытов устойчивы и стабильны. У меня остались пациенты в резерве, мне обещали привезти еще, если потребуется. Но пока «Грай» кажется почти законченным препаратом, главное – понять, как немного удешевить его производство; впрочем, я уверен, в этом уже нет острой нужды. Он стабилен, надежен и не должен терять своих свойств месяцами даже в растворах. Его можно добавлять в большинство лекарств – он неохотно вступает в реакции.
Пациентка тридцать четыре стала для меня символом моего проекта, его олицетворением. Ребенок внутри нее рос вместе с моими успехами, и я начинал испытывать к ним обоим некое подобие сочувствия – знал, что ему не суждено родиться.
Уолтер перелистнул страницу. Джек писал о своем коллеге, который мешает ему работать, и бестолковой ассистентке.
Тридцать четвертую пациентку приказал перевести под особое наблюдение. Не могу понять, зачем, но что-то в ее поведении меня тревожит.
Приказал убрать из ее палаты все простыни и держать привязанной к кровати.
Результат устойчив – после прохождения всех этапов она сосредоточилась на главном страхе и главном желании.
Переводчик, с которым мы допрашивали ее для личного дела, сообщил, что ребенок от кого-то из альбионских солдат, но вначале она хотела его оставить и все время спрашивала, что с ним сделают после ее смерти. Я передал через переводчика, что никто не собирается ее убивать, и она разрыдалась.
Тогда это не вызвало ничего, кроме отвращения.
Сейчас лежу без сна которую ночь, слушаю дыхание Кэтрин и думаю, что должен гордиться собой. Я создал нечто, побеждающее чувство, которое по праву считают неизбывной человеческой чертой – материнский инстинкт.
Я превзошел человеческую природу, страх и грязь взяли верх по моей воле!
Почему я не чувствую себя счастливым?
Кэт стонет во сне. Утром я спрашиваю, что одолевает ее – боль или ночные кошмары, но она всегда улыбается и говорит, что все в порядке. Я вижу, что она бледнеет и теряет вес.
Анализы как будто в порядке, но что-то в них мне не нравится. Проклятье, я не акушер, никогда не собирался этим заниматься. Она отказывается обращаться к врачу. Не могу понять, что за блажь, мы опять поссорились – она отказывается наотрез, предложила отвести ее силой.
Как будто действительно думает, что я на такое способен.
Я в ужасе – если она страдает на ранних сроках, надежды на счастливый исход почти не остается. Не представляю, что делать.
Меняю витамины и добавки. Результат остается на прежнем уровне, подбираю нейтральные нейролептики для предотвращения тревожности.
Я не понимаю, что происходит. Если бы не проклятая работа – я мог бы постоянно быть рядом с ней, быть более чутким к ее состояниям, быть мужем, которого она заслуживает! Но я не могу, не могу!
Как несвоевременен ее обман, как тяжело.
Кажется, я впервые понял, зачем Уолтер ходит по борделям. Однажды я обвинил его в том, что он ведет себя, как блудливый уличный кобель, а не наследник древнего рода. Обычно он протестовал или усугублял ситуацию, но в тот раз он растерянно ответил, что чаще ходит туда говорить, чем удовлетворять иные желания.
Я посмеялся над ним тогда. Только посмеялся – кто может предпочесть общество шлюхи обществу своей семьи, друзей или любой образованной женщины?
Но сейчас я понял, о чем он говорил. Мне так отчаянно хотелось хоть кому-то рассказать, произнести вслух все, что нависло надо мной, сгустившись, словно тучи перед грозой!
Только сказать. Беда, облеченная в слова, разделенная с другим человеком, теряет половину своей власти. Пусть это будет хоть потаскуха из Нижних Кварталов – разве они не живут для того, чтобы им сливали всю грязь?
У меня много грязи. Слишком много. Я не могу заставить себя произнести эти слова даже патеру Морну. Мне кажется, он запрет меня рядом с моими пациентами и будет прав.
Если бы я только мог сказать.
Если бы было кому произнести эти слова. Что бы я сказал?
Простите меня
Простите меня
Прост
Мне жаль
Отпустите меня.
– Почему ты мне-то не сказал?! – прошептал он, устало проводя ладонью по глазам. – Чтоб тебя, Джек, ты ведь знал, что я всегда тебя любил и понял бы! Почему ты всю жизнь говорил мне не те слова?!
Джек по-прежнему молчал. Уолтер чувствовал его присутствие, но не мог заставить его говорить.
Впрочем, это было уже не так важно – ощущение потери горчило на языке и жгло горло. Джек – не призрак. Не приснившийся Спящему странный Сон о человеке, вернувшемся из-за грани. Только плод его одурманенного наркотиком сознания.
Правда, Джек ничего не писал о том, что галлюцинации могут за руку сдергивать пациентов с кроватей.
Но это сейчас было не так важно. Главное – не заставить Джека замолчать, а перестать пытаться убить Эльстер во сне.
Скоро должна прийти правительственная комиссия для промежуточного контроля.
Я приготовил смертников – десять человек из стабильных пациентов, с которыми готов расстаться.
Мистер Нельтон, главный врач, настаивает на демонстрации тридцать четвертой пациентки. Я понимаю его стремление, но не могу себя пересилить. Мне кажется, если она умрет – произойдет нечто непоправимое.
Я лгу ему, все больше запутываясь в своей лжи. Говорю, что пациентка нестабильна. Говорю, что хочу дождаться родов, чтобы посмотреть, убьет ли она рожденного ребенка, настаиваю на том, что предабортные состояния, к тому же у жертв насилия, разительно отличаются от послеродовых. Убеждаю его в ценности этого эксперимента, верю каждому своему слову, но знаю, что лгу.
На что я рассчитываю? Я даже в мыслях не допускаю абсурдную картину, в которой организую побег или краду выродка, чтобы подбросить в какую-нибудь Колыбель. Я, может быть, и слабею рассудком, но еще не окончательно обезумел. И не собираюсь превращаться в идиота, а только идиот может поступить подобным образом. Мне все еще глубоко отвратительна эта женщина, мне отвратителен ребенок, которого она носит, и я не испытываю никакой жалости, когда думаю об их смерти.
Я представляю себе глаза Кэт, моей милой Кэт, которая так далеко от всей этой грязи. Что бы она сказала, если бы узнала, что я собираюсь сделать?
Кэт
Кэтрин
Кэт!!!
Последние слова едва угадывались в нескольких все еще идеально ровных линиях, перечеркнувших их с таким нажимом, что почти порвали бумагу.
Я почти смирился с блажью Кэт.
Смеюсь, говорю ей, что мы станем героями анекдотов: лучший альбионский врач заработался и заметил беременность жены, только когда та начала рожать!