– Ш-ш-ша-а-айсэ… – прошипел, переворачиваясь на спину. – Шайсэ! – рявкнул он, швыряя в стену вторую подушку. – А-айн шванцлутчер! Фик дихь инс кни!
Он закрыл руками лицо и истерически расхохотался. Перевернулся и упал с кровати, ударившись затылком, но продолжил смеяться, явственно различая в собственном голосе нехорошие нотки.
– Какой кайзерстатский господин шванцлутчер с утра пораньше? – ошеломленно спросила его Эльстер, стоящая в дверях.
– Тот же, которому надо поиметь себя в колено, – прошипел Уолтер, не отнимая рук от лица. – Я так больше не могу, Эльстер, это невыносимо… Иди ко мне, – позвал он, протягивая к ней руки.
Она прижалась к нему – живая, теплая, вовсе не знающая, как шевелились ее посеревшие губы и застывали слезы на похолодевшем лице.
И уж точно ничего не знающая о его милосердии.
На ней была длинная голубая рубашка и дурацкие чулки в бело-красную полоску. Он прижимал ее к себе, пытаясь одной рукой собрать все доказательства ее реальности и боялся, что это окажется сном, а то – явью. Они мешались все сильнее, и вовсе не было похоже, чтобы отрава собиралась выводиться. С самого заключения ему становилось хуже и хуже.
Если раньше видения носили отпечаток абсурда, то этот кошмар был слишком логичным.
Эльстер рассказала о своем прошлом, и Унфелих из безликого преследователя превратился в настоящее чудовище, монстра, который заставит ее страдать.
Который отнимет ее у него, не дав ничего исправить, защитить и спасти.
Но Унфелих не мог знать о болезни Зои. Сознание подбрасывало ему подсказки.
Вот почему он умолял убить его, почему так и не бросился на Унфелиха – он не встретился с противником, а застрял в собственном кошмаре, где действуют совершенно другие законы.
Он торопливо расстегивал пуговицы на рубашке Эльстер, касаясь губами каждой, истерически, будто боялся не успеть. На последней замер.
– Спящий, какая прелесть, – улыбнулся он, разглядывая подвязки с маленькими красными бантиками.
– На вокзале Идущие тряпками торговали, этот набор так неосторожно лежал сбоку…
– Бессовестная воровка, – прошептал он, аккуратно расстегивая застежку подвязки и стягивая чулок.
Прижался щекой к ее колену и прикрыл глаза, скользя кончиками пальцев по ее коже.
– Я тебя убил, – сообщил он.
– Да ты вроде давно этим грешишь, – серьезно ответила она.
– В этот раз было… по-другому. Эльстер, я схожу с ума. Я опасный сумасшедший, и мне это очень надоело.
– Вот же ж незадача, Уолтер, – все так же серьезно ответила она, снимая рубашку. – Тогда нам надо успеть насладиться обществом друг друга, чтобы тебе было что вспомнить, когда ты меня убьешь.
– Я недолго буду помнить, – прошептал он ей в плечо. Левая рука не чувствовала оставшегося чулка и это слегка раздражало.
– Не знала, что у маньяков еще и с памятью проблемы.
…
Они лежали рядом на полу, и Уолтер никак не мог разжать объятья, словно боялся, что тогда Эльстер исчезнет и появится там, в спальне, с простреленной головой.
– Я проходил курсы в университете. Кумулятивный наркотик должен ослаблять действие без подпитки. И Джек об этом писал…
– А не может быть такого, чтобы ты откуда-то еще его получал? – неожиданно спросила Эльстер. Она отстранилась, села и натянула спущенный чулок.
– Да нет, откуда бы. Если только ты мне в еду подмешиваешь, – улыбнулся он, потягиваясь. Вставать не хотелось, но лежать на полу все-таки было жестко.
– Нет уж, у меня на тебя немного другие планы. Вот мужчины – наобещают всего и побольше, а потом на какие только хитрости не идут, чтобы не выполнять.
Она застегивала рубашку, постоянно сдувая падающие на лоб волосы. И явно не собиралась ни растворяться в воздухе, ни умирать.
– Откуда я знаю, может, это тебе нравились книжки с парой трупов в финале?
Эльстер задумалась.
– Давай только не вешаться, если тебе все-таки приспичит. Я как-то видела повесившуюся девочку – мне не понравилось.
– Я тоже видел кое-кого повесившегося. И тоже в особый восторг не пришел, – усмехнулся он.
– Прости, – вид у нее был действительно виноватый. Но Уолтера не могло задеть напоминание о мертвом брате.
Если Джек испытывал такие же чувства, как он сегодня ночью, то казнь можно считать настоящим избавлением.
– О, ты никак в шаге от того, чтобы оправдать меня? – обрадованно отозвался Джек.
«Тебе тоже не мешало бы согрешить с коленом», – посоветовал он.
К приходу миссис Ровли Уолтеру удалось взять себя в руки и скрыться за маской бесстрастия – все же они были еще на Альбионе, и играть следовало по его правилам. Он пил чай, улыбался, гладил кота, свернувшегося у него на коленях, и даже выслушал короткую исповедь горничной, которая не могла признаться деревенскому клирику в мелкой краже, потому что знала, что он расскажет ее матери. Уолтер произнес дежурную формулу «твой грех не нарушит Его покой», осенил девушку знаком Спящего и поймал полный злорадства взгляд Эльстер, с показным усердием полирующей о рукав серебряную ложку.
– Ах да, патер Ливрик, – спохватилась миссис Ровли уже перед уходом. – То, что вы просили купить. Когда к вам приедут ваши гости? Нужно ли что-то подготовить?
Она протягивала ему неподписанные конверт из плотной желтоватой бумаги. Несколько секунд Уолтер мучительно соображал, что же он просил купить и кто должен приехать, а потом, спохватившись, забрал конверт.
– Нет, спасибо, ничего не нужно. Это ненадолго, молодые люди очень торопятся.
– Не удивительно. Молодые люди всегда куда-то торопятся, – пробормотала миссис Ровли. – В таком случае, до вечера, патер Ливрик.
Уолтер закрыл за ней дверь и облегченно вздохнул. Ему становилось все тяжелее разыгрывать роли – не только клирика, но и просто нормального человека. Все настойчивее становилось желание уехать куда-нибудь, где его никто не знает и спиться там, желательно в абсолютном одиночестве за запертой дверью. Он чувствовал, что скоро начнет скучать по тюрьме. Там было темно, тихо, и он мог биться в запертую дверь сколько угодно.
Может, лучше было бы умереть там – в одиночестве, не пытаясь никого зарезать во сне и не страдая от таких кошмаров, как сегодня.
– Уолтер, ты зачем стоишь и пялишься на закрытую дверь?
– Скучаю по миссис Ровли, – через силу улыбнулся он.
– Я могу заварить чай, перестелить простыни и посмотреть на тебя, как на ничтожество, – предложила Эльстер.
– Нет, спасибо.
Конверт был легким, но ощущался неожиданной тяжестью. Уолтер представлял себе, что будет делать, когда миссис Ровли его привезет, и фантазии несколько разнились с реальностью.
Наверное, потому что между фантазиями и реальностью лежало непреодолимое препятствие в черной обложке.
Уолтер устроился в знакомом кресле. Эльстер с Зои что-то делали на кухне, и он впервые услышал, как Зои смеется – тихо, будто неуверенно.
До конца дневника оставалось несколько страниц. Дальше следовали чистые листы, которые Джек так и не успел заполнить, и почему-то их обреченная пустота угнетала сильнее, чем все отчаяние, которое брат уместил в слова.
Я знал, что все этим кончится. Все не могло кончиться хорошо.
Спустя всего два дня после правительственной проверки, не успел персонал пропить и треть выданной премии, пациенты потеряли стабильность.
Я чувствую себя стоящим посреди клубящегося Хаоса. Здесь ничего нет, никаких ориентиров, ничего человеческого, ничего понятного. Кое-кто из клириков утверждает, что Спящего окружает нечто подобное.
Врачи и ассистенты растеряны, тут и там случаются истерики и нервные срывы, прямо на рабочих местах. Санитары заторможены – кажется, они отмечали особенно бурно.
А в палатах творится нечто потрясающее. Пациенты впадают то в буйства, то в кататонию. С утра у восьми человек случились эпилептические припадки, а доктор Нельтон, который еще недавно держал ситуацию под контролем и принимал решения, которые я принять не решался, бормочет мне что-то о воле Спящего.
Не могу понять, почему у всего персонала началась истерика от того, что сумасшедшие, которых мы поим не до конца протестированным препаратом, вдруг начали выдавать нестандартные реакции.
Мне удалось собрать десяток человек, сохранивших самообладание, и мы быстро купировали набирающий обороты бардак.
У нас ушло на это три с половиной часа, и я не могу понять, почему этого нельзя было сделать сразу.
Беседа с доктором Нельтоном на следующее утро все прояснила. Конечно, я мог бы и сам догадаться.
Ему удалось впечатлить комиссию и этим вырыть себе могилу. Естественно, с увеличенным финансированием, обещанием новой должности и прочих благ на него взвалили и личную ответственность за проект. Все, что у него есть, начиная с имущества и заканчивая жизнью, сейчас стоит на кону.
Остальной персонал вчера подвергся не менее интенсивному внушению.
А я в это время пил в лаборатории.
Что же, нужно признать, способ Уолтера решать проблемы стал импонировать мне гораздо больше.
…
Мне пообещали пост доктора Нельтона в случае удачного завершения проекта. Директор Лестерхауса, доктор Джек Говард – мне показали табличку с уже готовой гравировкой.
Не имею склонности позволять перспективам затмевать повседневность. К тому же эта новость скорее меня огорчила – мне нужно поговорить с Кэт. Придется убедить ее объявить о том, что у нас будет ребенок, и передать ее под опеку другого врача. Я не смогу постоянно быть рядом с ней.
У меня нет иллюзий. Я точно знаю, что в случае отказа меня ждет такая же табличка, но на ней будет только мое имя и приколочена она будет не к двери моего кабинета, а к крышке моего гроба.
Вечером Кэт спускалась по лестнице, и у нее закружилась голова.
Я не успел подхватить ее – стоял в дверях. Горничная не успела подхватить ее, потому что она безрукая дура.