Не выдержав, он отложил дневник и медленно, шатаясь, как пьяный, вышел на кухню.
Он стоял в проеме, улыбался и пытался подобрать слова, но почему-то никак не выходило.
Эльстер что-то готовила – вернее, пыталась. Стол был завален посудой, а в воздухе висела медленно оседающая взвесь муки.
– Уолтер, ты чего тут забыл?! – спохватилась она, увидев, что за ней наблюдают.
Зои, до этого улыбавшаяся ему, мигом скопировала осуждающее выражение Эльстер.
– Он не убивал Кэт… – прошептал он.
– Что?
– Джек не убивал Кэт, Эльстер. Даже если я сойду с ума – не причиню тебе вреда.
Она подошла к нему и обняла, не снимая испачканного мукой передника. Уолтер чувствовал, как душу медленно наполняет совершенно эгоистичное счастье.
Оставалось достаточно поводов бояться и тревожиться за будущее. Никуда не делся Унфелих, который пришел к нему в сегодняшнем кошмаре; никуда не делись обвинения, которые против него выдвигали.
Но его не пугало продолжение кошмаров. Главное – он больше не возьмет в руки скальпель, ведь он боялся навредить Эльстер только потому, что думал, будто Джек виновен в смерти жены.
– Пойдешь со мной к морю? – тихо спросил он.
– Да, только печку потушим. Я всегда знала, что ты… ты меня не убьешь, – пробормотала она в его воротник.
– Откуда? – улыбнулся он.
– Да ты бы свою рожу видел, когда скальпелем в меня пытался потыкать! Там было столько страдания, что мне хотелось самой на этот скальпель напороться, чтобы ты не мучился… к тому же – ты ведь так его и не воткнул.
– Мне Джек помешал, – нехотя напомнил он.
– А Джек – это часть твоего больного сознания. Самая больная твоя часть не хочет никого убивать, – она отстранилась и сняла с него ритуальный шарф. – Убери, пожалуйста, эту гадость, и дай мне умыться. А потом пойдем на берег и в честь твоего здравомыслия сделаем что-нибудь сумасшедшее.
Уолтер хотел согласиться, но замер, не успев открыть рот.
Джек сидел на краю стола, понимающе усмехаясь. Теплый желтый свет делал его болезненно бледное лицо более живым и бросал золотые кошачьи искры в глаза. Уолтеру показалось, что с его волос на плечи капает вода.
– Мне надо дочитать, – сказал он. Эйфория утихла, приглушенная стыдом.
– Зачем? – непонимающе вскинула брови Эльстер.
– Я… не могу его оставить там одного, – признался он, понимая, как глупо звучат его слова.
Но, кажется, она поняла. Кивнула, а потом коснулась губами его подбородка.
– Скажешь, когда закончишь.
В Лестерхаусе затишье – пациенты стабильны, мистер Нельтон готовится к повышению.
Один из пациентов, номер пятьдесят три, оказался живучим. Он пережил все навязчивые мысли и страхи, не наложил на себя руки, хотя и повредил себе связки при неудачной попытке удавиться. Но сам же и вывернулся из петли – удивительно жизнелюбивый организм.
Утверждает, что слышит и видит мертвых. Доктор Нельтон не надышится на него.
Допрашивал пятьдесят третьего пациента. Он сказал, что видит рядом со мной Кэтрин. Сказал, она говорит ему, что я должен спать.
Застрелил его и ушел в следующую палату.
Получил выговор от доктора Нельтона. Я видел, как шевелятся на его побагровевшем лице губы, как разлетается слюна, и как лопаются сосуды у него в глазах – кажется, он в бешенстве. Если он не перестанет столько жрать – гипертония убьет его до повышения.
Ни слова не понял из того, что он говорил. Кажется, я научился спать с открытыми глазами, не отрешаясь от происходящего.
По губам прочитал слово «выходной». Переспросил – я чувствовал, как слова привычно выходят из горла, как шевелятся мои губы, но не слышал, что говорю. И не понимал. Скорее интуитивно сложил уточняющий вопрос и дежурную благодарность.
У меня появились сутки на работу.
Заставил себя поесть. Смотрел в тарелку и вспоминал рекомендации по кормлению лежачих и психбольных. Я знал, что нечто упускаю – да, действительно, перебрав рекомендации, я вспомнил, что нужно жевать.
Когда делал заказ – нес какую-то чушь про насыщенную жирными кислотами пищу и кофеиносодержащие напитки высокой концентрации. Не знаю, как меня не увезли обратно в Лестерхаус.
Было бы забавно.
Еще одна пациентка мертва. Я забыл, как ее зовут.
Я убил Кэтрин.
Не могу спасти и убиваю. Каждый день.
Снова и снова.
Я во всем виноват. Я, мои амбиции и надежда сделать мир лучше. Все вместе мы убили Кэтрин.
Я сижу на полу рядом со столом, где она спит. Держу ее за руку, рассказываю ей, что скоро все будет хорошо.
И знаю, что она давно мертва.
Знаю, что лгу и что уже не спас ее.
Но когда я заставлю ее сердце биться снова… Сон абсурден, Сон дает нам ощущение полнейшей ничтожности и в то же время – право на самые безумные надежды.
Я надеюсь, что возился с Граем столько, что он пропитал меня насквозь через маску, перчатки и защитный халат. Что происходящее – только кошмар, мой потаенный страх, мои самые грязные помыслы.
Я убил Кэт. Взялся за проект, который не смог бросить и не могу бросить до сих пор, потакал глупой прихоти – ее горничная призналась, что пять лет назад Идущая нагадала Кэт раннее вдовство, если ее родители узнают о ее первенце раньше, чем через два месяца после зачатия.
ИДУЩАЯ, чтоб ее!
Меня, лучшего альбионского врача, материалиста, ученого, обыграла какая-то грязная дрянь.
Разве это не похоже на кошмар?
Только просветление никак не наступит.
Может быть, и я скоро начну слышать мертвых.
Перестал вывозить трупы из лаборатории – шумиха мне мешает. К счастью, есть где их хранить.
Уже неделю я не появлялся дома.
Доктор Нельтон, кажется, боится меня. Только подумать, он дал мне недельный отпуск. Не когда мне нужно было ухаживать за умирающей женой, а когда я начал убивать пациентов.
Если бы я только знал – вырезал бы хоть весь Лестерхаус вместе с доктором Нельтоном.
Перед уходом списал партию препаратов с «нарушенной технологией изготовления» – у меня кончаются медикаменты.
Мэри Джейн Келли. Первая девушка с нормальным именем, а не собачьей кличкой. Из Эгберта. Единственная, кому не пришлось колоть морфий по дороге – она вела себя пристойно.
Я уже тогда понял, что мой эксперимент близится к успеху.
Я впишу ее имя в завещание – если у нее есть родные, им выплатят компенсацию из моего личного фонда.
Это она подарила Кэтрин сердце, которое билось.
Сердце Кэтрин бьется. Я сделал то, что должен был.
Я спас ее.
Так было бы, если бы не государственный проект, треклятый Грай и мои ошибки.
Я стою над операционным столом и ненавижу себя так же страстно, как люблю женщину, которая на нем лежит.
Я мог спасти Кэт. Я мог сделать этот проклятый протез – это было в моих силах.
Не хочу признаваться себе, что все усилия последних недель были не ради того, чтобы оживить мертвое тело – я прекрасно знал, что это невозможно.
Я хотел доказать, самому себе, что мог ее спасти.
Что убил ее своим бездействием.
И я сделал это.
Всю жизнь я был честен перед собой, не нарушу этого правила и в смерти.
Я убил Кэтрин Говард.
Доктор Джек Говард, создатель «Грая» и механического сердца, оказался так же ничтожен перед неизбежностью, как и любая из зарезанных проституток, как любой пленник, утопленный в жидкой гунхэгской грязи.
Я убил Кэтрин.
Поеду в Вудчестер, попрощаюсь с Уолтером. А по дороге отправлю записку в жандармерию – пусть обыщут мою лабораторию.
Я найду им Джека Потрошителя.
И да не приснюсь я Спящему в следующем Сне.
Следующие страницы навсегда остались пустыми.
Уолтер рассеянно погладил последнюю страницу. Спустя несколько часов после того, как Джек написал эти слова, он появился на пороге его комнаты – с безумием в глазах и кровью на манжетах.
Только тогда он решился разбить стену между ними и разделить отчаяние на двоих – когда что-то менять стало поздно.
Но Джек не спас его от своего отчаяния – оно догнало Уолтера годы спустя, «Граем» в воде и словами в черном блокноте. И это едва не стоило Эльстер жизни.
Уолтер поднялся в спальню и запер дневник в саквояж. Мелькнула мысль утопить скрутку, но у него не поднялась рука, особенно теперь.
Постояв несколько секунд в проеме, тяжело опираясь на косяк, он, наконец, закрыл дверь и спустился, не оглядываясь – Эльстер должна была закончить.
На кухне пахло горелым. Уолтер не стал уточнять, чем были обугленные комки в мусорной корзине.
Они оставили окна открытыми и втроем спустились к морю. Над берегом стелился ледяной, пронизывающий ветер, и долгой прогулки не получилось. Но Уолтер все равно почувствовал себя лучше – словно шумом волн и воем ветра смыло половину тяжелых мыслей. Облегчение от последних записей Джека было одновременно желанно и постыдно – все же он писал о страшных вещах. Уолтеру хотелось оправдать цинизм, с которым брат проводил операции, победившим безумием, но последняя запись разрушила все иллюзии – Джек прекрасно понимал, что делал. И делал это, чтобы добить себя, утвердиться в мысли, что смерть Кэт – его вина.
С другой стороны, чем, как не безумием, можно назвать подобный поступок?
Уолтер помнил, какие глаза были у Джека, когда он приехал в Вудчестер в последний раз. В них не было осознанности, только истерическая мольба: «Спаси меня!»
Эльстер, кажется, ни о чем плохом не думала. Она стояла на мокром песке, позволяя пене прибоя касаться носков ботинок, куталась в тонкую министрантскую куртку и улыбалась. Уолтер смотрел, как закатное солнце путается в ее волосах, как прибой шипит у ее ног, и думал, что есть вопросы, ответы на которые все же лучше не получать.