Они вернулись домой до того, как начало темнеть.
Миссис Ровли принесла газеты, и Уолтер рассеянно перебрал тонкую стопку – материала Лауры Вагнер по-прежнему не было. В сводке зарубежных новостей на последних страницах не было ничего о новых убийствах в Кайзерстате.
Значит, они действительно прекратились после его бегства. Этого было недостаточно, чтобы начать подозревать себя в причастности к преступлениям. Но ничего не значащие новости о модном показе во Флер и тревожные – о нарастающих беспорядках в Морлиссе вместо долгожданных сообщений из Кайзерстата заставляли каждый раз испытывать мутное разочарование.
Уолтер понимал, что неизвестно, когда у них еще будет такой же спокойный вечер – завтра приедет Бен, и нужно будет собирать вещи и снова отправляться в пустоту.
Он собирался доехать до Уайклоу, снять номер в гостинице и купить билеты на ближайший дирижабль, летящий не важно куда, но обязательно с пересадкой, во время пересадки купить билеты в следующий случайный город, и так до тех пор, пока они не окажутся достаточно далеко.
Еще Уолтер думал о Ха-айграт, прилегающей к Кайзерстату – там как раз зрели сепаратистские настроения, и в окружающем бардаке будет легко затеряться. К тому же он знал, что Альбион открыто эти настроения поддерживает, а значит, безымянный беглец с альбионским акцентом, скрывающийся от кайзерстатской жандармерии, должен вызвать больше сочувствия.
В поток его мыслей словно проник сквозняк – он почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд.
Он поднял глаза и замер.
Зои стояла у камина, держа в одной руке огромные портняжные ножницы, а в другой – свой шнурок, такой длинный, что лежал на полу кольцами.
– Зои? – тихо позвал он. Позади раздались острожные шаги – Эльстер вышла с кухни.
Зои смотрела на него исподлобья, и Уолтер не мог понять, что видит в ее взгляде.
Он смотрел, как она медленно обматывает шнурок вокруг запястья. Мир словно сузился, потемнел – комнаты, камина и даже самой Зои больше не было. Только ее руки – со шнурком и ножницами.
Он готовился броситься вперед, предотвращая любое резкое движение. Словно в боевом трансе – как будто перед ним враг. Или заложник, которого нужно спасти.
К счастью, Эльстер не двигалась и молчала.
Зои двигалась медленно, кольцо за кольцом наматывая шнурок. Когда она смотала примерно половину, превратив свое запястье в неряшливый клубок, взяла ножницы за второе кольцо и медленно раскрыла их.
Уолтер привстал, готовясь к броску. Но она опустила ножницы лезвиями вниз. Раздался щелчок, прозвучавший в напряженной тишине, словно выстрел.
Перерезанный шнурок упал на пол. Зои проводила его пустым взглядом и разжала руки. Уолтер успел поймать ножницы за мгновение до того, как они воткнулись бы ей в ногу.
Поэтому он пропустил момент, когда она осела на пол, закрыла лицо руками и бессильно зарыдала.
Эльстер бросилась к ней. Обняла, что-то зашептала. Уолтер заметил, что когда она попыталась смотать шнурок с ее запястья, Зои вцепилась в него, как утопающая.
– Что это, чтоб меня, было?! – пробормотал он, убирая ножницы на верхнюю полку шкафа.
– Когда я ушла, она газеты рассматривала, которые фрау Ровли утром принесла, – ответила Эльстер, глядя поверх головы Зои.
Он подобрал разбросанные у камина газеты, вернулся в кресло и развернул первую.
Светская хроника, интервью с актрисой местного театра, которую пригласили в столичный мюзик-холл. Глупая сплетня об интрижке политика с женой коллеги. Что-то об урожае, прогнозы штатной Идущей, прогнозы другой Идущей о конце света.
Вторая газета почти целиком посвящалась строительству. Интервью с архитекторами, объявления о поиске бригад рабочих и бесконечная реклама – продажа и покупка материалов для строительства, услуги, а в конце – гневное интервью и фотография дома с обвалившейся крышей.
Уолтер рассеянно листал страницы, а потом бросал газету в камин.
В конце стопки обнаружился номер с новостями Уайклоу.
Он почувствовал, как в горле пересохло, а руки похолодели, словно он опустил их в таз со льдом.
На второй странице целый разворот занимала статья о связном морлисских повстанцев. Уолтер скользил взглядом по строчкам, и словно красным подсвечены были слова «террорист», «попытка задержания», «заговор», «радикальные взгляды», «яростное сопротивление», «семеро жандармов убиты». Уолтер отчетливо услышал восемь щелчков у своего виска. И понял, для кого была восьмая пуля, раньше, чем пригляделся к фотографии.
«Застрелился».
Бен лежал на боку, вытянув вперед руку, почти как Эльстер на кровати в его сне. Видно было только половину лица, и Уолтер с отвращением понял, что Пишущему пришлось долго подбирать ракурс или даже перекладывать труп – у Бена револьвер был гораздо мощнее, и вторую половину должно было изуродовать.
Даже навеки опустевший взгляд Бена, устремленный на ботинки жандармов, Пишущих и зевак, был полон мрачного, злорадного торжества. Обрывок синего знамени был обмотан вокруг его шеи, как шарф.
А может быть, как удавка.
– Эльстер, – тихо позвал он.
– Что?
Зои затихла, спрятав лицо у нее на груди, и Уолтер не решился сказать вслух, только показал разворот с фотографией.
– Это он? – ровно спросила она.
– Да.
Он напоил Зои снотворным, но не решился запирать ее в спальне. Они сдвинули кресла у камина, Эльстер принесла одеяло с подушкой, и только убедившись, что Зои спит, махнула рукой в сторону кухни.
Они сидели молча, словно раздавленные тяжестью новости. Уолтеру нравился Бен, его темпераментная, горячая любовь к своей стране, чувство долга превыше здравого смысла. Он видел много таких мальчишек во время службы в армии. Когда они говорили о благе Альбиона, их глаза горели ярче, чем когда они обсуждали женщин. В нагрудных карманах их рубашек лежали пластинки с выгравированными цитатами из гимна и гербами. «Альбион – это мы, а мы – это Альбион».
У Уолтера в нагрудном кармане лежали игральные карты и фотография девушки, в которую он тогда был влюблен – хористки из Колыбели Карминной, а за его сентенции о благе Альбиона ему регулярно угрожали карцером.
Но для таких, как Бен, не существовало молоденьких хористок, как и остального, что на самом деле было страной. Политиков, клириков, торговцев, мигрантов, опиумных курилен, фабрик и театров. Была Страна – один механизм, совершенный, заменяющий Спящего. И не было для таких людей цели выше, чем бросить себя в этот механизм и собственной кровью смазать застопорившиеся шестеренки.
Эльстер тихо всхлипывала, вытирая слезы рукавом. Уолтер помнил, с каким восхищением она смотрела на Бена, когда он горячо говорил о запертых в клетках птицах. И свою глупую, секундную ревность, за которую сейчас ему было стыдно.
Он положил ладони на стол и закрыл глаза. А потом, решившись, выбил короткий ритм.
Этой песне не нужна была гитара. Это была колыбельная, старая эгбертская песня, которой эта страна провожала на войны своих солдат. И Уолтеру всегда казалось, что она гораздо мудрее гимнов.
– Вот я иду в Аррэ, Аррэ – хорру, хорру!
Вот я иду в Аррэ, Аррэ – хорру, хорру!
Там ждет любимая меня,
С утра до ночи у плетня,
Ее бы рад увидеть я, хорру! Хорру!
Эгбертское «ура», тоскливое и протяжное, как волчий вой, рыдало в конце каждой строчки. Эльстер подняла на него заплаканные глаза и неожиданно подхватила, на кайзерстатском, но с эгбертским «хорру».
– Где взгляд твоих прекрасных глаз, хорру, хорру,
Где ноги, чтоб пуститься в пляс, хорру, хорру,
Смотрю и вижу первый раз,
Смотрю как будто в первый раз,
И Джонни не узнаю я!
Уолтер выстучал злой барабанный ритм:
– Там были порох, смерть, огонь – хорру, хорру!
Лишь порох, гарь, огонь, огонь! Хорру, хорру!
Я шел, хоть был я чуть живой,
И наступал враг, как прибой – хорру! Хорру!
Он представлял, как Бен в сером студенческом сюртуке и синем шарфе бредет по темным улицам, и желтый свет окон бросает блики на его светлые кудри.
Успел он передать свое сообщение? Умрут ли люди, которых он так отчаянно пытался спасти?
– Где взгляд твоих прекрасных глаз? – горестно вопрошала Эльстер, кончиками пальцев отбивая тот же ритм, что и Уолтер. Но у нее он звучал лишь эхом, тихим и болезненным.
– Я шел, хоть был я чуть живой,
И отступал враг, как прибой – хорру! Хор-р-ру-у!
– будто оправдываясь, отвечал он, но ритм словно ломался, становясь менее уверенным.
– Джонни не узнаю я! – ее голос звучал горьким упреком, ввинчивающимся в виски.
– Лишь кровь и порох, и огонь, хор-р-у!
– Ты тянешь руку – нет второй, хорру, хорру!
И ты не мертвый, не живой! Хорру! Хорру!
Джонни не узнаю я!
– Огонь и порох, кровь, огонь,
Вот я вернулся, я живой,
И Джонни не узнаю я!
С последними словами вой оборвался, погаснув в наступившей тишине, как и отголосок барабанного боя, отстучавшего по Бену.
Уолтер задремал под утро, прямо на кухне. Эльстер он еще ночью отправил спать наверх.
Ему снилась тюрьма – безмолвная, пустая чернота, запертая дверь, отделяющая его от мира и острое, болезненное осознание собственной беспомощности. Там, за дверью, раздавался затихающий плач, больше похожий на жалобный скулеж смертельно раненого животного.
Его разбудила мысль, ворвавшаяся в кошмар, словно выстрел, и разметавшая его в клочки.
Что-то было не так.
Он, чувствуя, как нарастает паника, проверил сначала Зои, а потом Эльстер – дверь ее спальни была заперта, и в ответ на его стук раздалось сонное бормотание.
Он стоял посреди коридора, пытаясь справиться с очередной панической атакой, ругая себя параноиком и глупцом, но ощущение, что произошло нечто непоправимое, никак не отпускало.