– В добром ли здравии миссис Даверс? – спросил Уолтер ему в спину.
Томас молчал. Они поднялись в дом – темный, пустой и гулкий. Почти не было мебели, только окна были завешены тяжелыми черными бархатными шторами. Вместо электрических фонарей горели старомодные газовые – несколько шаров из мутного стекла, полных тревожного желтого света.
– Я все продал, – мрачно сказал Томас, видя удивление гостей. – И еще остался должен.
Уолтер молчал. От дома веяло тоской, словно он стал склепом для хозяина. Повсюду виднелись призраки прошлого – светлые пятна на стенах, где стояла мебель, крюк, на который когда-то крепилась люстра, явно дорогой, но сейчас покрытый царапинами паркет. Стояла страшная духота – Уолтер помнил такую в Вудчестере, пока не провели электричество. Газовые фонари вынуждали постоянно проветривать, а Томас явно этим пренебрегал.
На лестнице раздались тяжелые, неуклюжие шаги.
Уолтер поднял глаза и приветственно улыбнулся – Тесс Даверс спускалась к ним. Сама, на своих ногах. Значит, если доктор Харрис не помог – ее вылечил другой врач. Это была действительно хорошая новость, первая за долгое время.
– Миссис Даверс! – не переставая улыбаться, он помахал рукой и сделал шаг к лестнице.
И замер с поднятой рукой, словно забыв, что ее надо опустить.
Женщина перед ним, казалось, пришла из кошмара. Без сомнения, это была Тесс Даверс – Уолтер видел ее лицо, ее синие глаза и ее белоснежные волосы в высокой прическе. И черное кружевное платье с жемчужным кабошоном, и тонкие изящные пальцы, исчерченные морщинами, безусловно, принадлежали Тесс Даверс.
И в то же время у стоящей на лестнице женщины было чужое лицо. Бесстрастная маска словно была прилеплена к черепу трупным окоченением. Сухие губы растягивались в приветствии, рот открывался, но не раздавалось ни звука. Ее глаза были пусты, словно пара кусков синего стекла. Уолтер видел, как она идет, медленно и неуверенно, будто двигалась глубоко под водой, как она поднимает руку в ответном приветствии и как сразу бессильно роняет ее.
Сначала он думал, что ему снится очередной кошмар о трупе Тесс, который вышел встретить его в мертвом доме.
Она улыбалась, и кожа в уголках губ и глаз послушно собиралась морщинками, но глаза оставались пустыми, а лицо, несмотря на улыбку, не выражало ничего.
Томас прошел мимо него и подал матери руку. Она послушно обхватила его запястье, и они стали медленно спускаться.
– Что это такое?! – в ужасе прошептала Эльстер, сжимая его двумя руками выше локтя. Он, не отводя глаз от Тесс, притянул Эльстер к себе и обнял, словно стараясь прогнать морок живым прикосновением.
Он понял. Никакой это был не труп, но и точно не живой человек.
– Соловей, – хрипло ответил он. – Настоящая механическая птица, макет для «Трели».
Глава 24. Отраженный свет
Томас забрал Зои в другой конец дома. Жилыми остались только комнаты самого Томаса и его матери. Свою он уступил Зои, и Уолтер почему-то совершенно этому не удивился. Где собирался спать сам хозяин дома, он спрашивать не стал.
Уолтеру и Эльстер он предложил единственную комнату, где стоял старомодный обогреватель и пустой короб кровати без матраса.
– Я найду, что постелить, – виновато сказал Томас, тоскливо оглядывая серые стены с потемневшими шелковыми обоями. – У меня остался реквизит, там точно что-нибудь найдется…
– Спасибо вам, – тихо поблагодарил Уолтер, все еще шокированный увиденным.
– Не открывайте окна, – попросил Томас, – никто не должен знать, что вы здесь. Я отвечаю жизнью за сохранность этого секрета. Ужин будет через несколько часов. Я без прислуги, поэтому заранее извиняюсь за его… качество.
Он был не похож на себя – нервно усмехался, не знал, куда деть руки и постоянно отводил глаза. Уолтер чувствовал, как горечь снова подступает к горлу. Он помнил выступление фокусника в Лигеплаце и белые цветы, распускающиеся в черных нитях. Помнил уверенного, веселого мужчину на дирижабле, который прикрыл его во время боя с пиратами в узком коридоре.
Неужели и в доме Хенрика жила такая же подделка? Каждый день он возвращался из паба в пустой дом, где нельзя открывать окна, пил эликсир, заставляющий видеть в этом механическом чудовище любимую жену, и сидел с ней рядом, сжимая мертвые пальцы, которые казались теплыми?
– Томас… – слова теснились у него в горле, тысячи слов – и ни одного правильного. – Мне… очень жаль, что так вышло.
– Она не пережила операцию, – глухо сказал он. – Доктор Харрис предупреждал, что так может получиться. Что пожилые люди во время таких серьезных вмешательств… но она все равно согласилась. Потому что я ее привез, настаивал… когда доктор сказал об опасности, я стал ее отговаривать, но она уже решилась, а если мама решилась…
Он зашел в комнату и сел на край кровати. Обхватил голову руками и замер. Высокий, с длинными руками и ногами, в сером свитере с высоким воротом и спутанными волосами, он напоминал Уолтеру его преподавателя словесности в колледже.
– И вы отказались от всего, потому что… думаете, что виноваты в ее смерти?
– Я не думаю, что виноват, – усмехнулся он, поднимая глаза – все еще ярко-синие, но опутанные красной сетью воспаленных сосудов. – Я знаю это точно.
– Но вы еще не очень… вы же молоды, Томас! – горячо воскликнула Эльстер. – У вас может быть жена и даже дети… вы работу свою любили, зачем так?..
– У меня не может быть жены, милая. И детей тоже. На это есть… целый ряд причин. Нет, для меня все закончилось. Я доживу в этом доме, а когда умру – меня похоронят рядом с матерью, и в могиле со мной будет лежать Соловей. Надеюсь, в следующем Сне у нее будут дети, достойные ее.
Уолтер вздрогнул. Он вспомнил слова, которые говорил мертвой Эльстер в кошмаре, вспомнил собственное отчаянное, горячее желание, чтобы они сбылись. Чувство бессилия, чувство, что он предал и подвел любимого человека, режущее ощущение недостойности и ничтожности, а еще необратимости – всего несколько минут яркой, тянущей боли, которые он до сих пор с ужасом вспоминал. Томас носит это в сердце с самого их расставания?
Что бы он, Уолтер, сделал на его месте? Повесился бы, застрелился? Или нашел бы другой способ самоубийства – навечно привязал бы себе к искусственной копии с мертвыми глазами, скользнул бы в теплый обман, который дарят капли «Трели»? Обман, в котором Эльстер могла бы взять его за руку и сказать, что прощает. Сказать, что это все – только дурной сон, которому не нужно верить.
Уолтер повел плечами, стряхивая морок.
– Ваша мать была удивительной женщиной, – осторожно начал он.
– Она и сейчас удивительная женщина, – глухо ответил Томас. – Кстати, я очень сожалею, что и вам пришлось столкнуться с протезистами… Ваша рана на дирижабле не выглядела опасной, – он смущенно прочертил линию от запястья к локтю.
– О да, мне тоже очень жаль, – процедил он. – Спасибо за чуткость, я уже почти привык к протезу.
– Это лучшее, что можно сделать в этой ситуации – смириться. Встретимся за ужином.
Томас встал и, не оглядываясь, вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.
Эльстер, поежившись, пересела к Уолтеру на колени и прижалась к нему, словно замерзшая кошка в поисках тепла.
– Жуткая штука! – безапелляционно заявила она. – И меня вот такой гадостью называли?! Да в Кайзерстате половина мужиков импотентами бы остались!
– Томас видит не ее, а свою мать. Она с ним говорит и не кажется подделкой, – вздохнул он, прижимаясь щекой к ее виску. – Видимо, они заставляют человека отказаться от всего, что у него есть, потому что «Трель» работает только с тем, что по-настоящему любишь. Ради чего готов пожертвовать всем… И потому, что человек, все отдавший за этот обман, будет хранить тайну и защищать от посторонних глаз с особенным рвением. Хотя в этом смысле «Соловьи» гораздо более… гуманны. Их нельзя завести для грязных целей и использовать не по назначению.
– Для этого люди есть, – мрачно ответила она.
Уолтер осторожно пересадил ее на кровать, встал и запер дверь.
– Теперь я придумаю, будто я тебя убил, – заявил он, возвращаясь на кровать, – отдал все, что у меня есть, и ты мне мерещишься.
– Так не получится, – с сожалением ответила Эльстер.
– Почему это?
– Потому что ты нищий, Уолтер. Что ты им отдал – рваную шинель, гитару и бутылку из-под виски?
– Может, папа так и не подписал бумажку об отречении. Тогда у меня есть еще несколько шкафов с книгами, кресло, ящик с нижним бельем, пара выходных сюртуков и призрачная надежда унаследовать Вудчерстер.
– За тебя передерутся все производители механической человекоподобной дряни, – она с непроницаемым лицом начала расстегивать его рубашку.
– Сейчас? – он придержал ее запястье.
– Мне грустно, Уолтер. Очень грустно и паршиво, хоть я и ерничаю, – прошептала она. – Мне кажется, произойдет что-то плохое. Это механическое чучело меня напугало так, что до сих пор колени дрожат… От Томаса хочется выть, а еще мне кажется, что вот-вот появится Унфелих и всех убьет.
– Вроде он ждет, пока мы сами друг друга поубиваем, – слабо улыбнулся он.
– Думаешь, ему еще не надоело?
Уолтер был готов поддаться, но в этот момент раздался неуверенный глухой стук в дверь. Он, с сожалением отстранившись, пошел открывать, на ходу застегивая рубашку. Он был уверен, что вернулся Томас с обещанным одеялом, но на пороге стояла Тесс.
Она слегка покачивалась и, видимо, пока Уолтер не открыл, стучалась о дверь лбом.
Он замер, не зная, что делать. Понимает ли она речь, осознает ли, что происходит вокруг?
– Миссис Даверс? – тихо позвал он, чувствуя себя дураком – словно ему вздумалось разговаривать с табуреткой.
Но она подняла мертвый синий взгляд и протянула руку, коснувшись его воротника. Уолтер, не выдержав, отшатнулся и едва не упал. Мысль о том, что к нему прикоснется эта искусственная рука, в которой никогда не было ничего живого, почему-то вызывала ужас и инстинктивное омерзение.