– Так ты мерещишься мне или нет? – без особого интереса спросил Уолтер, выполняя указания.
– Пациент пятьдесят три сказал бы точно, – оскалился в улыбке Джек.
Закончив, Уолтер набросил на Зои край покрывала.
Он закинул Зои на плечо, почти с облегчением услышав тихий стон. Держать ружье было неудобно, и он чувствовал себя полным идиотом, к тому же тюрьма, операция, бессонные ночи, голод и паранойя сделали свое дело – хрупкая с виду Зои оказалась тяжелее, чем он ожидал.
– Идем, – бросил он Эльстер, не сводя глаз с лестницы.
– Уолтер…
– Идем, сказал! – рыкнул он, тратя драгоценное мгновение, чтобы обернуться.
Кухня полнилась рыжими отблесками. Уолтер ядовито усмехнулся – устроить спонтанный пожар в пустом доме оказалось непростой задачей. Огню оставалось жадно выгрызать куски стола и шкафов, стремясь обрести силу достаточную, чтобы вырваться и затопить холл.
В подвал дым не добрался, и Уолтер позволил себе несколько секунд приглушенного рукавом кашля. Ему казалось, дым разъел легкие настолько, что он сейчас выплюнет ошметки на пыльный пол.
Не успев откашляться, он открыл крышку люка и подтолкнул Эльстер.
– Иди, я за тобой…
Он ожидал сопротивления, но она послушно спрыгнула в тоннель.
Если бы только на том конце не была такая тяжелая крышка – он бы не стал спускаться. Запер бы Эльстер и ушел, оставив ей только один выход – к свободе за забором. Потом, когда все кончится.
Но он знал, что сделать так – значит, подвергнуть ее риску смерти куда более мучительной, чем от пули Унфелиха.
И он спустился за ней, закрыл люк и пошел по темноте тоннеля, тихо кашляя в рукав.
Тоннель кончился неожиданно.
Он опустил Зои на пол.
Эльстер замерла у входа и обернулась. Он скорее по звуку догадался, что она сняла маску.
– Прости меня, Уолтер, – прошептала она, держась на расстоянии, словно боялась его. Он хотел сказать, что они не прощаются, что времени нет, но вместо этого, сбросив ружье с плеча, порывисто обнял ее, прижался щекой к волосам и попытался сделать так, чтобы это чувство проникло в сознание как можно глубже – сердце, бьющееся, казалось, о его жилет, теплое прикосновение к лицу. Эту память он возьмет с собой наверх как талисман, как пожелание удачи и как утешение в смерти.
– Мне тебя не за что прощать, – ответил он, и это были совсем не те слова, которые он хотел сказать.
– Я… я виновата во всем, что с тобой случилось! – вдруг всхлипнула она, отстраняясь. – Я тебе еще в Колыбели хотела рассказать, но не смогла, потому что не хотела… чтобы ты меня ненавидел, а теперь…
– Эльстер, у нас нет времени…
– Я убила Хампельмана! – выдохнула она истерическим шепотом. Это был почти крик, полный отчаяния, но тихий, едва слышный в сырой темноте. – Я! Помнишь, Тесс говорила еще на дирижабле, что кто-то отправил ему фотографии?! Я, я их отправила! Украла камеру у парня из газеты! – она исповедовалась торопливо, глотая слова и до боли сжимая его запястье. – Хампельман не знал, что я снимаю, мы там были втроем с еще одной девушкой, с ней я его и снимала… а потом я подговорила другого парня отнести конверт на почту! Я же Хампельману верила в детстве, а он… думала, просто… испорчу ему вечер – знала, что жена его, Мария, ревнивая и истеричка, но я понятия не имела, что они друг друга поубивают!
Уолтер молчал. Ее слова нисколько его не тронули. Значит, Хампельман поссорился с женой и в порыве гнева убил ее, после чего застрелился сам, изведенный скандалом, прошлым разбирательством с «Соловьями» и своим подчиненным, Саттердиком, который за его спиной наделал глупостей. А Саттердика, видимо, убили люди «Соловьев», попытавшись выдать это за серию убийств.
Но какое это имело значение?
Эльстер говорила ему что-то еще. Часто, сбивчиво, давясь словами – если бы Хампельман не умер, если бы она не отправила фотографии, Уолтера никто бы не подозревал, за ним бы не охотились. Если бы она не пришла к нему в тот день – он не стоял бы сейчас в этом тоннеле, готовясь умереть.
Уолтеру много хотелось ей сказать. И среди всех слов не было того, чего ждала Эльстер – он вообще не мог понять, одурманенный дымом, опасностью и ненавистью, в чем должен ее винить.
Кто-то убил Хампельмана? А разве это не Джек?..
Ах нет, Джек тогда уже умер – да какая разница, кто убил этого мерзавца, если там, на улице, а может, уже и в доме – Унфелих и Бекка, если мертвый Томас лежит на коленях механической копии своей мертвой матери, если нет никакого дома на горе и никогда не будет?
Ему хотелось, чтобы Эльстер замолчала. Ей было больно говорить, у него не было времени слушать, и он нашел единственный способ оборвать этот поток – коротким, злым поцелуем, совсем не подходящим для прощания с единственной женщиной, которую он любил.
После этого он скинул пиджак, туго скрутил его, приоткрыл люк и подложил пиджак под крышку. Под кучей веток эту небольшую щель видно не будет, зато Эльстер сможет открыть крышку и выбраться. После этого он подобрал ружье и пошел обратно, не оборачиваясь и стараясь не думать, что оставляет позади.
Первый этаж еще не горел, только полнился плотным, как альбионский туман, дымом. Сверху доносился треск и гул пламени, хороня надежду Уолтера попытаться выбраться на крышу через окно второго этажа.
– Ты можешь мне помочь? – хрипло спросил он у стелющегося перед ним дыма.
– Я существую только рядом с тобой, – печально отозвался Джек. – Не могу заглянуть за угол и сказать, где он стоит.
Уолтер, кивнув, тихо подошел к одному из окон, медленно повернул ручку и толкнул раму.
В дом хлынул ледяной воздух, тут же перемешавшийся с дымом, а огонь на кухне жадно взвыл, но выстрела, который он так ждал, не раздалось.
– Унфелиху торопиться некуда, – усмехнулся Джек. – Он будет ждать, пока дом не сгорит или ты не высунешься.
Уолтер поморщился. Если бы он только знал, с какой стороны дома стоит Унфелих, а с какой – Бекка…
– И если бы ты не был идиотом – выбрался бы через лаз. Все лучше, чем здесь дым глотать.
– Или скажи что-нибудь дельное, или заткнись, – попросил Уолтер.
– Вернись на чердак, я видел там люк на крышу. Открывай все окна по пути, и либо он все-таки выстрелит и себя выдаст, либо дом затянет дымом, и тебя, может быть, не заметят, пока будешь выбираться.
Уолтер поднял глаза. Второй этаж был затянут черным дымом с просвечивающими рыжими сполохами. Фильтры маски пропускали все больше гари.
– Нужно другое… – прошептал он.
Картинки гасли в сознании одна за другой: выбраться на крышу, выстрелить в окно, рискнуть выйти, выстрелить вслепую…
– Или убей сначала ее, а потом себя – сделай как я, – вдруг ухмыльнулся Джек.
Уолтер растерянно оглянулся по сторонам.
Джек стоял на лестнице – едва различимый в дыму силуэт, и глаза его мерцали двумя зелеными искрами. Уолтер тихо подошел к окну и выкрикнул куда-то в клубящуюся черноту:
– Прости меня!
Он выстрелил дважды – в стену и через несколько секунд в потолок. Затем пнул стоящий рядом табурет.
Осталось три патрона и драгоценные мгновения, которые он потеряет, перезаряжая ружье. Он тихо встал напротив входа, справа, у пустого стеллажа, прицелился и замер.
Раздался хлопок входной двери, и Уолтер с трудом сдержался, чтобы не выругаться в голос. Первой мыслью было действительно выстрелить себе в голову – на пороге стояла Бекка. Он видел только ее подсвеченный силуэт. Не мог спросить, где Унфелих, не мог подать сигнал – оставалось только надеяться, что она догадается, что произошло.
Что она не выдаст его.
Что не сделает чего-то, что выдаст его.
…Целую вечность Бекка стоит в проеме, и Уолтер представляет себе, как она щурит слезящиеся от дыма глаза.
Представляет, как она морщит нос, как искривляются ее губы – и целится в этот размытый силуэт, зная, что у него есть три патрона и нет права промахнуться даже один раз.
Силуэт дрожит в чернеющем мареве, а Бекка не говорит ни слова…
– Не попадешь, – вдруг тихо произнес Джек. И Уолтер почувствовал, как прикосновение ледяных пальцев к левому запястью заставляет чуть изменить угол прицела – словно Джек стоит у него за спиной, направляя его руку.
А может, действительно стоит?
– Он застрелился! – крикнула Бекка, словно отозвавшись на его мысль. – И ее застрелил, вижу два трупа… прямо напротив меня один и… – она посмотрела прямо на Уолтера. – И слева от входа второй.
Уолтер почувствовал, как сердце толкнуло по венам что-то густое и холодное. Раз. Второй. Дотянулось до кончиков пальцев, разлилось онемением, расползлось по груди.
Секунды шли, бесконечные, статичные – дым не качался в проеме, Бекка не двигалась, воздух не втягивался в изношенные фильтры и не проваливался в легкие.
Если он не попадет с первого раза – ему конец. И Бекке, которая зачем-то решила им помочь. И Эльстер с Зои в тоннеле, скорее всего, тоже.
Джек всегда стрелял лучше. Уолтер был недостаточно безжалостен, недостаточно бесстрастен. Джеку не требовался никакой боевой транс, он и фехтовать не любил и умел ровно насколько, насколько требовали приличия. Для того, чтобы выстрелить, не нужно никакого транса, только точный прицел и твердая рука.
Секунды тянулись, словно черные нити в руках Томаса.
Бекка все так же стояла на пороге, а воздух все так же не попадал в легкие, потому что Уолтер не дышал.
Наконец что-то двинулось в проеме.
– Стой, – тихо сказал Джек.
…Двигается синяя юбка, раздается два нарочитых удара каблуков, и Бекка исчезает из проема, оставляя только пронизанный светом дым.
Уолтер делает глубокий вдох, впуская в легкие глоток теплого, загаженного воздуха.
Унфелих появляется на пороге – четкая фигура, сутулые плечи, мешковатая шинель. Черное револьверное дуло смотрит в дым, ищет его, Уолтера, чтобы выплюнуть еще одну пулю…
– Стой, – повторил Джек. Мягко направил его руку – если ему вздумается сбить прицел – все будет кончено. – Давай!