– Томаса убили, – прошептала она. У нее были сухие красные глаза и почти такое же серое, как у Зои, лицо. – Из-за меня… И тебя из-за меня чуть не…
– Томас сделал выбор сам. Он знал, кто я, с самого начала. И все равно впустил нас… Он был прекрасным человеком, и мне больно от того, что он погиб, и от того, что пришлось его там оставить. Надеюсь, следующий Сон будет счастливее… но ты ни в чем не виновата. То, что он погиб, не означает, что тебе нужно было оставаться там, или что нельзя было просить кого-то о помощи.
– А письма? Ты услышал, что я тебе про письма сказала? – прошептала она.
– Услышал. Может, ты Саттердику под руку нашептывала, чтобы он запчасти налево продавал промышленными партиями?
– Нет…
– А может, ты подала этим замечательным людям идею, как бы нажиться на человеческой тяге к вседозволенности?
– Нет… – повторила она, не поднимая глаз.
– Ну, тогда ты знаешь, кто виноват, – он улыбнулся и протянул к ней руки, стараясь не смотреть на свои манжеты, заляпанные частыми полосами крови.
– Ты уйдешь, да? Тебе теперь незачем со мной возиться…
Он достал конверт миссис Ровли – уже сильно помятый – разорвал его и вытряхнул на ладонь пару браслетов – переплетение черных шелковых шнурков с серебряными цепочками.
Эльстер смотрела на браслеты с таким ужасом, будто он показал ей кандалы.
– Не шути так…
– Я не шучу.
Считалось, что если шнурок порвется в первый год – брак будет неудачным. Вдовцы носили браслет на левой руке, и Уолтер только сейчас понял, что Джек сменил руку только в день их прощания в Вудчестере, приняв потерю.
Конечно, у Джека браслет был гораздо дороже. Эти миссис Ровли купила в деревенской лавке – там же, где их покупали эгбертские лавочники и крестьяне.
Уолтер испытывал инстинктивное отвращение и к процессу бракосочетания, и к самой его идее. На его памяти ничего хорошего из этой затеи не выходило – если брак и не был просто сделкой, как у Джека, то это неизменно влекло фатальные последствия. Да и Эльстер наверняка видела немало таких браслетов на своих клиентах.
Как только шнурок рвался, тонкую черную линию набивали на запястье. Те, у кого не было денег на татуировку, рисовали стойкой черной краской.
– Уолтер…
– У меня есть бумажка от патера Морна, что мне можно церемонии проводить. Все будет честно, патер Ливрик все официально заверит.
Он не знал, как иначе пообещать, что всегда будет рядом. В конце концов, там, где он вырос, это был единственный способ.
Эльстер протянула ему правую руку, и он с облегчением застегнул браслет.
– Как хочешь отметить это знаменательное событие? – спросил он, глядя, как она воюет с его застежкой.
– Хочу в ближайший деревенский кабак, и чтобы мне дали ящик джина и ведро, – проворчала она.
Если бы Джек видел, как лорд Уолтер Говард обходится с его указаниями – обязательно испортил бы момент своим недовольством. Но его не было, и Уолтер подозревал, что не будет уже никогда – если не у зеркала в полутемной комнате Томаса, то сейчас он точно отпустил его.
Бекка оставила Зои в доме доктора в деревне. Доктором оказался молодой мужчина – высокий, гладко выбритый, в дорогой одежде. Уолтер наблюдал за ним из окна экипажа. Он разглядел синюю нашивку на его пиджаке – университет Рейвенфор – тот, который оканчивал Джек. Зои, и правда, была в хороших руках.
Уолтер с Эльстер, в крови и саже, из экипажа не выходили. Бекка купила в ближайшей лавке одежду. Платье висело на Эльстер мешком, и ей пришлось подвязывать ворот косынкой, чтобы он не сползал с плеч, а Уолтер выглядел как похороненный в рабочем костюме клерк, через неделю выбравшийся из могилы, но их это не особенно смущало. Уолтер, признав бессмысленность попыток отстирать с замызганной ткани жирную сажу и кровь, устроил ритуальное сожжение их старой одежды в железном поддоне на заднем дворе вожделенного Эльстер деревенского кабака.
Бекка, наотрез отказавшись участвовать в попойке, ушла спать.
После этого они действительно заказали по бутылке джина, решив пока обойтись без ведра. Пару часов они сидели в углу друг напротив друга, разделенные столом, почти не моргая смотрели друг другу в глаза и пили, пытаясь смыть последние дни горькой можжевеловой водкой, которую здесь выдавали за джин.
Ничего не выходило – Уолтер никак не мог почувствовать мути опьянения, хотя третья на двоих бутылка подходила к концу. Эльстер не отставала, и в ее глазах явно читалась тоска. Стоило ему подумать, что она, и правда, настолько искусно сделанный механизм, что просто сама не знает об этом, как Эльстер, не меняя выражения лица, и, кажется, даже не закрывая глаз, уронила голову на скрещенные руки и уснула прямо за столом.
Он обнаружил, что на ногах стоит достаточно твердо, чтобы идти, а не ползти в снятый на втором этаже номер, но недостаточно, чтобы нести Эльстер на руках. Пришлось будить ее – следить, чтобы она не споткнулась и не упала с лестницы, он пока мог.
А потом он запер дверь, проверив ее несколько раз, упал рядом с Эльстер на неразобранную постель, успев восхититься забытой роскошью чистых застиранных простыней и соломенного тюфяка, и уснул.
Он спал и не видел снов. Ни мертвой Эльстер, ни Унфелиха, ни тюрьмы, ни Джека. Он спал, и черный пустой сон лился в измученную душу, как вода.
Он проснулся ночью, почувствовав, как что-то изменилось, нарушив окружающую гармонию. С трудом открыв глаза, Уолтер разглядел Эльстер, приподнявшуюся на локте и задумчиво смотрящую на его лицо.
– Что случилось? – спросил он.
Он все еще был пьян, и она, судя по глазам, тоже. И Эльстер начала говорить. Она говорила тихо, иногда путаясь в бессвязных кружевах слов, иногда громко, с какой-то патетической истеричностью, а потом снова переходила на шепот.
В ее словах было мало смысла – это был поток тщательно запертого, годами гниющего в душе. Она говорила о своих страхах и ненависти. Говорила о том, что никогда никого не любила и не собиралась любить, сравнивала свою физическую стерильность с душевной пустотой и напоминала Уолтеру, аристократу-лорду-Говарду, что ему полагаются наследник и дочка, которую можно удачно выдать замуж. Говорила еще какие-то глупости, а Уолтер слушал с непроницаемо серьезным лицом, понимая, что сейчас происходит примерно то, зачем она предусмотрительно просила ведро, только вместо джина и желчи ее рвет словами.
– Все? – спросил он, когда она замолчала.
– Да.
Если Уолтер что-то еще понимал в жизни, то все высказанное сейчас действительно принесет ей облегчение, а вот все, что он попытается ответить, начисто сотрется из ее памяти к утру.
– Тогда давай спать.
– А утром ты меня выгонишь?
– Обязательно. Я бы и сейчас с удовольствием, но я слишком много выпил, – с непроницаемым выражением лица ответил он и попытался вытащить из-под себя одеяло, не вставая.
Эльстер, целиком удовлетворенная его ответом, положила голову ему на плечо и уснула. Уолтер, наконец справившись с одеялом, укрыл ее и подоткнул края.
…
Утром Эльстер пожаловалась на головную боль и осталась спать. Уолтер оставил ей воды у кровати и пошел вниз.
Бекка ждала их в общем зале. Она каким-то невероятным образом умудрилась не испачкать платье, только сменила белые манжеты и нижнюю юбку. Стоя на лестнице, Уолтер заметил, как она с самым благостным видом осеняет знаком Спящего какого-то пьяницу. Пьяница не уходил, что-то прочувствованно говорил ей и тянул руки, словно в молитве.
Решив не дожидаться, пока Бекка достанет револьвер, он быстро спустился и подхватил мужчину под локоть.
– Хотите проверить, будет ли следующий Его Сон о вас более счастливым? – лучезарно улыбнулся он, выводя его на улицу. Кажется, мужчина даже не заметил, что он не сам вышел.
Уолтера это устраивало. Хмыкнув вслед, он вернулся в паб.
Бекка смотрела на него с усмешкой, разбившей всю напускную кротость.
– И вам утречка светлого, – промурлыкала она, когда он подсел к ней за столик.
– Перестань делать такое лицо, как будто тебя только что из глухой деревенской Колыбели выпустили, – попросил он, оглядываясь в поисках подавальщицы.
И вместо подавальщицы наткнулся взглядом на стоящую в дверях девочку. Она стояла, не двигаясь, и исподлобья смотрела прямо на него.
Уолтер замер, чувствуя, как сжимаются зубы.
Девочке было не больше двенадцати. Высокая, с длинной шеей и неожиданно крупными ладонями, в невзрачном буром платье – обычная девочка-подросток, на которую Уолтер обратил бы внимание, только если бы она обратилась к нему.
Но ее платье было изъедено черными подпалинами, еще тлеющими по краям. Одна коса сгорела наполовину, а второй попросту не было – половину головы покрывал отвратительного вида ожог, захватывающий лицо и спускающийся рваными краями на щеку.
Девочка молча подошла к их столу и встала за спиной Бекки.
– Эй! – кто-то тряс его за плечо. Уолтер поднял ошеломленный взгляд и увидел стоящую за его спиной подавальщицу. – Вы заказывать-то будете?
– Кофе, – прохрипел он.
– И завтрак на двоих, – скомандовала Бекка. – Ты себя в зеркало видел, привидение?
От мысли о еде горло обожгло желчью, но он только кивнул, соглашаясь с тем, что с голодовкой пора заканчивать.
Ни Бекка, ни подавальщица не видели девочку. Уолтер всегда знал, что в Эгберте живут эксцентричные люди, а Полуночники были постоянными персонажами анекдотов про невозмутимость, но не до такой степени, чтобы не обращать внимания на обгоревшего ребенка.
Он растерянно оглянулся – может, Джек все же не покинул его? Уж он-то точно может рассказать о мертвых людях.
Но Джека нигде не было.
Наркотики еще действуют? Двух недель не прошло.
Но девочку он точно никогда не знал, и никогда не боялся ничего, связанного с огнем.
«Один из пациентов, номер пятьдесят три, оказался живучим. Он пережил все навязчивые мысли и страхи, не наложил на себя руки… Утверждает, что слышит и видит мертвых».