– Любовь, молодой человек. Только ее любовь к нему и его любовь к ней. Только это может сделать то, что не под силу естественным законам этого мира.
– Фелиция…
– Да. Вам очень повезло с женой, господин Морфей.
– Хех… мне ли не знать, доктор, мне ли не знать.
Глава 3
Что требуется от человека, желающего как можно скорее оправиться после сложной операции: ампутации или серьезной травмы? Ответ банален до невозможности. Упорство. Упорство и пренебрежение болью. Упорство и игнорирование неудач. Упорство, часто приводящее в ужас окружающих, до кровавой рвоты, до помутнения сознания, до окончательного лишения сил.
Что требуется от человека, чья травма – все тело? Опять же, догадаться не сложно. Упорство в десять раз большее. А если этот человек – грудной младенец?
Сколько раз он желал умереть прямо на месте, мгновенно и безболезненно? Сколько раз его грудь жгло адским пламенем, потому что больные детские легкие не были способны снабжать тело достаточным количеством кислорода? Сколько раз руки и ноги были пробиты миллионами игл, потому что мышцы отказывались работать? Сколько раз его голова почти разваливалась на части, потому что желание заснуть, становившееся почти необоримым, подавлялось волей и тремя тенями, следящими из пустоты?
Но больше всего убивало во всем этом то, что целью всего этого безумия было банальное выживание, а сложнейшие упражнения состояли лишь в нестройных дерганьях маленького тела. Складывалось впечатление, что он пытался пройти всего только десяток шагов, при этом затрачивая усилия на десяток кругосветных путешествий. И никто не мог понять или хотя бы увидеть его старания.
А больше ничего сделать было нельзя. Как не существовало лекарства от старости, так не было искусственного способа сделать тело сильнее. Тем более такое маленькое тело.
Прогресс… даже если и был, в постоянном самоистязании он этого не замечал. Он лишь знал, что его мама становилась радостнее день ото дня и краснота на ее глазах уступала место счастливой улыбке. Этого было вполне достаточно. Сестра Таракис тоже явно стала куда радостнее и толстые губы на ее круглом лице растягивались все шире и шире.
А потом к нему пришла гостья. Сидящая на руках отца маленькая девочка смотрела на младенца с нескрываемым любопытством. Ей было года четыре, пухленькая, миленькая, похожая на фарфоровую игрушку с этой парой больших бантов над ушами. Молочно-белые ладошки потянулись вперед, к нему, но мужчина тут же одернул дочку. Да, сомневаться не приходилось: это была его старшая сестра. Ну… как старшая. Биологически все было верно, вот только этот карапуз вряд ли умел считать даже до десяти. Определенно, новая жизнь обещала быть очень странной.
Теперь он был уверен, что его старания не пропадают даром. Потому что такого непредсказуемого посетителя могли пустить лишь к поправляющемуся пациенту. То, что задумывалось как его собственная версия физиотерапевтического массажа и ставшее одной из страшнейших пыток, давало свои плоды.
Второе дыхание не открылось, как это часто описывается в книжках, но и прекращать он не собирался. Только когда серый потолок, уже порядком ему поднадоевший, сменится иным, он надеялся, более оптимистичным, станет понятно, что страшнейшая угроза позади. И пока этого не произошло, адские тренировки, для всех вокруг выглядящие как еле заметные подергивания, не прекратятся.
– Ну что же…
– Говорите, доктор, не тяните! Я понимаю, что в последнее время все было лучше с каждым днем, но все равно не могу избавиться от дрожи. Прошу, скажите что все в порядке!
– Не волнуйтесь, господин Морфей. Авторитетно вам заявляю, что сегодня стал свидетелем еще одного медицинского чуда. Ваш сын вне опасности.
– Уф… это хоро…
– Господин Морфей! Быстро, принесите воды!
– Бегу-бегу!
– Спасибо. А ну-ка…
– Кха-кха… Тьфу, доктор, я теперь весь мокрый!
– Мне было жалко тратить на вас нашатырь.
– Серьезно? Не знал, что вы такой жмот.
– Да ладно вам, когда еще я смогу плюнуть в лицо сыну Кратидаса Морфея?
– Чт… Аха-ха-ха!
– Ха-ха-ха…!
– Чего это вы тут гогочете на все отделение?
– Дорогая, доктор уверен, что наш сын вне опасности! Сегодня определенно наш счастливый день!
– Доктор, это… это правда?
– Я бы не стал о таком врать, госпожа Морфей. Его тело все еще очень слабо и, вероятно, это уже не исправить, но жизни мальчика ничто не угрожает.
– Я… я… я…
– Все хорошо, дорогая, иди ко мне…
– А ваша супруга покрепче вашего будет, господин Морфей. Только слезы, никаких обмороков.
– Об этом даже спорить не надо, доктор. Она всегда была сильнее меня.
– Санктус…
– Что?
– Я тебя очень люблю.
– Я тебя тоже, дорогая, я тебя тоже…
– Давай, малыш, это же не сложно. Тётя. Ну же, скажи, порадуй тетю Таракис! Тётя. Тё-тя.
Не то, чтобы ему было жалко, но горло отказывалось слушаться. Выходил либо крик, либо неопределенные хрипы, заставить свое тело слушаться было ничуть не проще, чем тогда. С того дня, как больничная палата сменилась детской в большом доме, прошло уже несколько месяцев. И примерно столько же эта большая женщина работала его няней. Видимо слишком сильно она прикипела к беззащитному и беспомощному младенцу, что ушла с места, где работала много лет.
– Как сегодня мой мальчик? – Дверь комнаты отворилась, и он почувствовал тепло, такое родное и нежное. В прошлой жизни он был обделен материнской лаской. Она умерла, когда ему было три и, конечно, он ничего о ней не помнил. Поэтому в этот раз он наслаждался каждым мгновением.
– Неплохо, госпожа. Правда говорить у нас пока не получается, но это не страшно. Уверена, что он вырастет и станет невероятно умным, да, золотко мое? – пухлые пальцы отработанным движением бросились к его животу. Щекотка ему не нравилась, но сестра Таракис это, похоже, не очень волновало. Да и как бы он смог выказать свой протест?
– Не сомневаюсь в этом, – на смену аккуратным, но грубым и слишком толстым рукам няни пришли мамины – мягкие и тонкие. – Ты точно станешь самым-самым, радость моя.
Как же ему хотелось сказать ей, что он обязательно исполнит все ее мечты и чаяния! Но проклятое тело оказывалось слушаться. Организм упорно сопротивлялся его желаниям, отодвигая все дальше и дальше долгожданный миг. И только разум мог работать на полную, впитывая новую информацию безостановочно и на невероятных скоростях. Иногда ему даже казалось, что это не его мысли, настолько быстрыми и четкими они были.
Местный язык он начал учить сразу после выписки из больницы, когда больше не требовалось ежедневно умирать от «тренировок», и освоил на разговорном уровне через четыре с половиной месяца. Да, сложных слов он не знал, банально потому, что никто при нем их не произносил, но понимать окружающих было довольно просто. В прошлой жизни Семен знал пять языков, включая арабский и латынь, так что его можно было назвать начинающим полиглотом, но никогда изучение чужой речи, тем более без системы и словарей, не было таким простым.
Однако определить причину этих изменений не получалось, а потому пришлось списать все на побочные эффекты от перерождения. Все-таки, говорят, что дети все схватывают на лету.
И, конечно, про себя и свою семью он тоже узнал не мало.
Лазарис Санктус Морфей. Так его звали. Красивое имя, тут у него не было никаких претензий. Отец был известным художником, мама – преподавательницей этикета в элитном учебном заведении. На самом деле, семья была довольно большой. По отцовской линии у него было еще два дяди, по материнской – тетя со своими детьми, в доме также проживали оба деда и прабабка, единственный человек, который был ближе него к гробовой доске. Плюс множество слуг от дворецкого и повара до прачек и самой сестры Таракис.
По факту, прислуга не была особенно необходима: все вышеназванные могли с легкостью позаботиться о себе сами. Но тут дело было в другом. Статус. Род Морфеев не был особо знатным, но, все равно, очень известным и иметь слуг им просто полагалось, как, к примеру, серьезный человек был обязан знать тот же этикет. И да, он переродился аристократом. А судя по тому, что на Земле дворянство почти исчезло и точно не имело таких привилегий, это все-таки был иной мир. Что же, в принципе – ему было все равно. Так было даже лучше. Не нужно было волноваться, что судьба столкнет его с кем-то знакомым.
А еще у него была старшая сестра, та самая фарфоровая куколка с русыми, в отца, волосами. Ее звали Ланирис. И после мамы и сестры Таракис именно Лани была самым частым его посетителем. Зрелище появляющейся из-за перил пухлой моськи доставляло Лазарису огромное удовольствие. Для его взрослого разума она была просто маленькой девочкой, милой и забавной, и вспоминал он о том, что она старше только тогда, когда в поле зрения попадали его собственные, тонкие, покрытые вязью венок ручки.
Он отлично помнил, как приехал из роддома, лежа в переносной люльке. Малютка с улыбкой от уха до уха бросилась вперед и, опередив предупредительные крики родителей, заглянула внутрь. Раньше, в полутьме палаты, рассмотреть младенца было довольно сложно, но здесь, на свету, его болезненная, отдающая в синеву бледность прямо-таки бросалась в глаза. Даже такая кроха, как Ланирис, на каком-то подсознательном уровне понимала, что это совсем не норма. Радость на ее личике сменилась удивлением, а потом из больших голубых глаз покатились крупные слезы. В ту секунду ему было невероятно стыдно за самого себя, совершенно беспричинно, ведь что-то сделать с собой он был не в силах. Но зрелище тихо плачущей из-за него девочки едва не разрывало сердце на части.
К его обещаниям тогда прибавилось еще одно. Защищать эту малышку ото всего на свете, не важно как, пусть хотя бы, словом, но сделать все, чтобы она больше никогда ТАК не плакала.
И сейчас, глядя на ее счастливую улыбку, он чувствовал то же тепло, что исходило от его мамы.