— Этого было недостаточно, — подтвердил отец Виторини. — Он, как я слышал, пожелал подробно изложи свои взгляды относительно проблем жизни на других планетах и влияния этого феномена на христианский образ мышления.
После каждого из этих слов, произнесённых очень отчётливо, двое других мужчин всё дальше откидывались назад в своих креслах.
— Вы слышали? — прошептал отец Брайан. — А вы сами это ещё не читали?
— Ещё нет, но я намереваюсь…
— Вы много вещей намереваетесь сделать, и отнюдь не самых лучших. Иногда, отец Витторини, — и мне крайне неприятно говорить это, — ваши речи звучат совершенно неподобающим для священнослужителя католической церкви образом.
— Я говорю, — парировал Витторини, — как итальянский священник, пытающийся сохранить поверхностное натяжение церковного болота, где я по воле Божьей оказался в окружении огромного стада клерикалов по имей Шогнесси, и Налти, и Фланнери, значительно превосходящих меня по численности, которые начинают панически метаться по кругу, словно карибу или бизоны, стоит мне лишь шепнуть: «папская булла».
— Теперь я уже нисколько не сомневаюсь, — тут отец Брайан скосил глаза в ту сторону, где, по его представлению, должен располагаться Ватикан, — что вы собственнолично, окажись вы там, втянули бы Святого Отца во всё это дуракаваляние с космическими путешествиями.
— Я?
— Вы! Разве не вы — не мы же, в конце концов — натащили сюда целый грузовик журналов с космическими кораблями на глянцевых обложках и нечистыми зелёными шестиглазыми чудовищами о семнадцати манипуляторах, которые гоняются за полураздетыми девицами на какой-то гам луне? Это вы — я своими ушами слышал — вместе со своим бесовским телевизором среди ночи ведёте отсчёт: десять, девять, восемь — и до единицы. А мы лежим и трясёмся от страха так, что у нас пломбы из зубов вылетают. Вы, два итальянца — один здесь, а другой в замке Гондольфо — прости меня. Господи! — умудрились парализовать всё ирландское духовенство!
— Успокойтесь! — сказал наконец отец Келли. — Вы оба.
— Успокоюсь. Так или иначе, но я обрету покой, — сказал отец Брайан, доставая из кармана конверт.
— Уберите, — приказал отец Келли, предчувствуя, что может там содержаться.
— Пожалуйста, передайте это от моего имени пастору Шелдону.
Отец Брайан тяжело поднялся и обвёл глазами комнату, отыскивая дверь, чтобы уйти. И быстро вышел.
— Вот, полюбуйтесь, что вы наделали, — сказал отец Келли.
Отец Витторини, искренне потрясённый, перестал есть.
— Но, святой отец, я всё время полагал, что это не более чем дружеская дискуссия: он выдвигал свои аргументы, а я — свои, он горячился, я же возражал со всей возможной мягкостью.
— Видите ли, ваша перепалка слишком затянулась, и забавный словесный поединок принял серьёзный оборот, — сказал Келли. — Ах, вы не знаете Уильяма так, как его знаю я. Вы ведь и впрямь глубоко ранили его.
— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы загладить…
— Лучше брюки свои погладьте! И не путайтесь под ногами, я сам всё постараюсь устроить. — Отец Келли схватил со стола конверт и посмотрел через него на свет. — Рентген скорбящей души. Ах ты. Господи.
Он поспешно поднялся наверх.
— Отец Брайан? — позвал он. Немного помедлив, постучал в дверь. — Отец? Уильям?
Отец Витторини, снова оказавшийся один в столовой, вспомнил о нескольких последних хлопьях, так и оставшихся у него во рту. Они были совершенно безвкусными. И ему понадобилось довольно много времени, чтобы их проглотить.
Только после ленча отцу Келли удалось в маленьком садике за домом загнать в угол отца Брайана и всуну ему обратно в руки конверт.
— Уилли, я хочу, чтобы ты порвал это. Я не позволю тебе уйти с поля в середине игры. Сколько времени всё это между вами продолжается?
Отец Брайан вздохнул и взял конверт, однако не порвал его.
— Всё подкралось к нам как-то незаметно. Поначалу ему читал ирландских писателей, а он пел мне итальянские оперы. Потом я рассказывал ему о «Книге кельтов», а он просвещал меня насчёт Ренессанса. Слава Богу, что он раньше ничего не говорил о папской энциклике, посвящённой этим — будь они прокляты — космическим полётам, а не то я бы ушёл в монастырь, где отцы по обету хранят молчание. Только я боюсь, что даже туда он бы за мной последовал и стал бы жестами отсчитывать время до старта на Канаверале. Из этого человека получился бы великолепный «адвокат дьявола»!
— Отец!
— Потом я наложу на себя епитимью. Всё дело в том, что он настоящий акробат, жонглёр, он играет догматами церкви, как цветными мячиками. Конечно, это очень интересное зрелище, но я настаиваю на том, чтобы не смешивать скомороха с истинно верующими, как вы и я! Простите меня за гордыню, отец, однако же мне представляется, что основная тема должна иметь различные вариации, когда её исполняют на пикколо или, как мы, на арфе. Вы согласны со мной?
— Сие есть таинство, Уилл. И мы, служители Церкви должны являть мирянам пример того, как тут следует поступать.
— Интересно, а отцу Витторини кто-нибудь это говорил? Давайте смотреть правде в лицо: ведь итальянцы — это ротарианский клуб церкви. Нипочём не поверю, что хоть один из них мог бы остаться трезвым во время Тайной Вечери.
— Любопытно, а ирландец смог бы? — пробормотал отец Келли.
— По крайней мере, мы дождались бы, пока она закончится.
— Ну вот что, мы священники или кто? Что мы здесь стоим и толкуем о каких-то пустяках? Не лучше ли попробовать отбрить Витторини его же собственной бритвой? Уильям, у вас нет никакого плана?
— Может, пригласить сюда баптиста в качестве посредника?
— Да ну вас с вашим баптистом! Вы проштудировали энциклику?
— Энциклику?
— Вы что же, после завтрака так и стояли соляным столпом? И никуда не ходили!.. Давайте-ка почитаем этот эдикт о космических полётах! Как следует изучим его, выучим назубок, а потом контратакуем поборника ракет на его же собственной стартовой площадке! Так что идёмте в библиотеку. Как там кричит современная молодёжь? Пять, четыре, три, два, один, пуск! Так, что ли?
— Более или менее так.
— Ну, тогда за мной!
При входе в библиотеку они столкнулись с пастором Шелдоном, который оттуда выходил.
— Бесполезно, — сказал, улыбаясь, пастор, когда увидел их разгорячённые лица. — Вы её там не найдёте.
— Чего мы там не найдём? — Отец Брайан заметил, что пастор смотрит на письмо, которое он всё ещё сжимал в руке, и быстро спрятал его. — Не найдём чего, сэр?
— Ракетный корабль несколько великоват для нашей скромной обители, — ответил пастор, делая не очень-то удачную попытку говорить загадками.
— Неужели итальянец уже успел нажаловаться? — воскликнул в смятении отец Келли.
— Отнюдь нет, однако в здешних местах слухи имеют свойство очень быстро распространяться. Я приходил сюда, чтобы кое-что проверить лично.
— В таком случае, — с облегчением вздохнул Брайан, — вы на нашей стороне?
Глаза пастора Шелдона как-то погрустнели:
— А в данном вопросе существуют какие-нибудь стороны, святые отцы?
Втроём они вошли в маленькую комнату библиотеки, где отец Брайан и отец Келли в неловких позах пристроились на краешках жёстких стульев. Пастор Шелдон, видя, как им неудобно, остался стоять.
— Итак. Почему вы боитесь отца Витторини?
— Боимся? — Отец Брайан изобразил удивление и мягко воскликнул: — Правильнее было бы сказать, что мы сердимся!
— Одно влечёт за собой другое, — признал Келли и продолжал: — Видите ли, пастор, дело, главным образом, заключается в том, что какой-то тасканский городишко мечет камни в Мейнут, который, как вам известно, всего в нескольких милях от Дублина.
— Я — ирландец, — терпеливо сказал пастор.
— Да, это так, пастор. И тем больше у нас оснований недоумевать, почему вы храните столь великое спокойствие среди этого бедствия? — сказал отец Брайан.
— Я — калифорнийский ирландец, — ответил пастор.
Он подождал, пока они проглотят его слова. Когда наконец до них дошёл их смысл, отец Брайан с несчастным видом пробормотал:
— Ах да. Мы совершенно забыли.
Он посмотрел на пастора и увидел смуглое, покрытое свежим загаром лицо человека, который даже здесь, в Чикаго, всегда ходил с поднятой к небу, словно подсолнечник, головой, чтобы получить как можно больше света и тепла, столь необходимых его организму. Перед ним стоял мужчина, под рясой которого всё ещё угадывалась фигура теннисиста, его длинные сильные руки выдавали мастера по гандболу. А когда на кафедре во время проповеди он взмахивал руками, то очень легко можно было представить себе, как он, рассекая волны, плывёт под горячим калифорнийским небом.
У отца Келли вырвался смешок.
— Ох, неисповедимы пути Господни. Отец Брайан, да вот же он, ваш баптист!
— Баптист? — удивился пастор Шелдон.
— Не обижайтесь, пастор. Просто мы отправились было искать посредника и встретили вас, ирландца из Калифорнии, который ещё настолько не освоился с зимней стужей Иллинойса, что, глядя на вас, невольно думаешь о подстриженных кортах и январском солнцепёке. Мы-то сами родились и выросли на холодных камнях Корка и Килкока, пастор. И не оттаем, прожив двадцать лет в Голливуде. А теперь послушайте, ведь говорят, — разве не так? — что Калифорния очень: — он сделал паузу, — похожа на Италию?
— Я вижу, куда вы клоните, — проговорил отец Брайан.
Пастор Шелдон кивнул, на лице у него появилось тёплое и одновременно грустное выражение. Он сказал:
— Во мне течёт та же кровь, что и в вас. Но климат, в котором я сформировался, похож на климат Рима. Так что видите, отец Брайан, спрашивая, есть ли здесь какие-нибудь стороны, я говорил то, что мне подсказывало сердце.
— Ирландец и в то же время не ирландец, — прошептал отец Брайан. — Почти что итальянец, но не совсем. Ох, ну и шутки же играет с нашей плотью этот мир.
— Только с нашего позволения, Уильям, Патрик.
Оба священника были несколько удивлены, услышав свои имена.