— Да что вы так расстраиваетесь, Мария Петровна? Было б из-за чего... — усмехнулась Настя.
Сейчас на каждом совещании учителей решают и не могут решить: кто мы такие — кариатиды? Атланты? Стоим, чтоб удерживать на плечах всю мораль, которая, как балкон, обвалилась? Или надо сказать: к черту, все равно не удержим? И — с плеч долой... нехай дальше рушится, до конца, — каждый отвечает только за свой предмет?
— По-моему, второе. Костикова повернулась к подруге.
— Инга, скажи!
— А вам доплачивают за мораль-то? За эту ее поддержку? — Зная заранее ответ, лениво прогундосила Бабич.
— Не смеши. Если по результатам оценивать — спасибо еще, что не вычитают!
— А вы поглядите вокруг: задаром же никто ничего не держит в принципе. — Инга снисходительно посмотрела на Машу. — Так что извините...
Так и не закончив фразу, она непонимающе подняла глаза к потолку, хмыкнула и ушла от такой самоочевидности в коридор.
— Ну правда же, Мария Петровна, — утешила Настя. — Наши плечи — они ж не для этого!
— Чьи это — наши? — удивленно воскликнула Маша. Костикова улыбнулась, подняв подбородок и трогая свою длинную, отнюдь не дешевую сережку.
— Ну наши, в смысле — женские!
Несколько секунд они внимательно рассматривали друг друга. Первой заговорила Настя.
— А кстати, вот Антонине Павловне, например, или Софье Алексеевне, или химичке — им я бы так не сказала: «наши, женские плечи» — язык не повернется. Они потому что сами себя засушили давно. В отличие от вас!
— Мерси. — Маша невольно смягчилась, самую малость, но подействовало. — Мерси. Но эти приговоры безапелляционные... Они несправедливы, они не учитывают судьбу... ну ладно, это как-нибудь потом, не сейчас. Сейчас — разговор про тебя и про Ингу. Вкус, девочки! Вкус подгулял У вас. Я ведь не ожидала от 10-го «Б», что здесь могут найтись такие ценители серебряного века... да целых трое! И вот они выдают наизусть Гумилева и Александра Блока — причем нехрестоматийное, такое, что я сама не помню, мне даже стыдно стало... А Инга сидит и слюнявит, извини меня, такие картинки... Поскольку ты устроила их «презентацию»! В это самое время, в аккурат под Блока... Это какой же надо иметь вкус и как относиться к своим товарищам...
— Товарищи, между прочим, тоже тянули шеи! На трех уроках до вашего очень даже интересовались. Нет, зря вы так... Я понимаю — был бы это «Плейбой» или «Пентхауз»... Хотя тоже, между прочим!.. Но это же и вовсе другое! Тут сравнение западного секса и восточного... — словно освежая в памяти, Настя пролистнула страницы.
— Спрячь, сказано тебе! — истерично выкрикнула Маша. — Убери!
Дверь открылась, и свое место у косяка снова заняла Инга Бабич.
— Насть, — заунывно окликнула она подругу, — ну хватит уже, пошли. Пообещай, что мы запишем товарищей на плейер и каждое утро будем начинать с Блока.
— Точно! В порядке покаяния. «О Русь моя! Жена моя!»
Костикова запнулась... Легонько раздвинув ее и Ингу, в класс вошел Игорь Андреевич Шведов. В распахнутой дубленке, без шапки... Девицы уставились на него открыв рты. Между тем в глазах Маши была только паника, страх неминуемого разоблачения.
— Что случилось? — сипло произнесла она, уставившись на Шведова. — Чем обязана?
— Мое почтение, Марья Петровна, — просительно проговорил Игорь Андреевич. — Если вы заняты, я подожду... Опять, понимаете, племянничек беспокоит. Родители его далеко, в Торонто, я — вместо них, а он в двойках весь... — Шведов говорил уверенно и спокойно. Можно было подумать, что он искренен.
— Да, ситуация... В Торонто, значит? Девочки, вы свободны... до свидания. Только... — Маша быстро достала из сумки «Литературную газету» и замаскировала ею, прикрыла «ужасное» издание в руках Костиковой.
Настя ухмыльнулась.
— Даже не представляю, — оценивающе поглядывая на Шведова, проговорила Инга, — ив каком же это у нас классе «канадцы» учатся?..
— Что еще! — уже не в силах сдерживаться, повысила голос Маша. — Обсудите все по дороге! Мы попрощались!
— А что, Марь Петровна! Мы бы его и подтянуть могли... Ну, того мальчика. Чтоб родители, не расстраивались там, в Торонто. Хотите? — Настя лукаво посмотрела на учительницу.
— О да, уж вы бы подтянули. Именно вы! Всего хорошего, девочки!
— До свидания... — хором пропели девицы и разочарованно покинули класс.
Проводив учениц ироничным взглядом, Шведов хотел было прокомментировать ситуацию, но, прижимая палец к побелевшим губам, Маша отдавала приказ помалкивать.
Выждав изрядно, она наконец еле слышно проговорила:
— Ну что еще за «племянничек»? Зачем?
— Внизу меня окликнула такая, знаешь, тонкогубая, с «халой» на голове. Ну и пришлось сочинить... — Игорь Андреевич приблизился к Маше. — Здесь я повторил только. А что? По-моему, талантливо?
— Это завуч! — побледнела Маша. — Ты погубишь меня. Значит, ей ты тоже наплел и про двойки и про Торонто?!
— Дай сообразить. — Шведов задумался. — Нет... Ничего такого из географии не упоминал, кажется. А что?
— А то! Перед манекенщицами выступай со своим художественным свистом! Перед филиппинцами и голландцами... А здесь — не надо, я очень-очень прошу. Ведь она пожелает лично помочь сынишке таких милых людей исправить его двойки! Ведь они случайные, ведь мальчик-то способный, просто он мается без родителей, которые исполняют свой трудный долг на чужбине... Понятно? И вот я должна назвать ей фамилию. Какую? И самого племянника она захочет видеть — как же, ведь у него такой интересный, прямо-таки неотразимый дядя!
— Отдаешь все-таки должное дяде? — Глаза Шведова смеялись, только глаза.
— Противно, когда это «должное» отдают все!
Маша выглянула за дверь: не маячит ли там кто-нибудь любознательный?
— Вот еще эти две... — продолжила она, плотно прикрыв дверь, — ...скороспелки; и моментально захотели пригодиться тебе... видят же — хозяин жизни... и мое обалдение от твоего прихода — боюсь, они его правильно истолковали, или почти правильно! А сейчас они, наверное, возле твоего «мерседеса» топчутся...
— Он уже старый и немодный!
— Игорь! Это школа, пойми, причем никакая не элитарная, а просто школа, сюда не подкатывают на иномарках!
— Каюсь, не повторится. Буду ее оставлять в начале переулка, у «Пирожковой»...
— Все равно! Твой, как они выражаются, прикид...
— Понял, — устало кивнул Игорь Андреевич. — В следующий раз буду одет в продукцию фабрики «Большевичка». И обут в калоши. Кстати, как правильно писать калоши? Через букву «к» или через букву «г»?
— Ты за этим пришел?
— Это немаловажно!
— Ну хорошо, давай серьезно! —Давай!
— Зачем ты явился? Что за экстренность такая? — Маша пристально посмотрела на Шведова.
— Правду?
— Правду.
—А не пожалеешь?
-Ну?!
— Соскучился, — уже не пытаясь шутить, просто сказал Шведов.
— И это все? И я должна верить? — В Машином взгляде, впервые за время этого визита, можно было прочесть что-то ласковое.
— Да уж, солнышко, ты поверь как-нибудь... допусти... прими как гипотезу. Потому что других причин у меня нет. — Шведов насупился, играя связкой ключей. Помолчав, он продолжил — агрессивно и с болью. — В школу — нельзя. У дома отираться, даже если машину оставлять за квартал, — тоже ни-ни! В сутках нет такого часа, когда разрешалось бы позвонить, когда можно поговорить без напряга. Ибо супруг у нас безработный теперь...
Кто же в этом виноват — я?! Что он все время может быть дома?
В итоге отловить Пугачеву Аллу Борисовну мне значительно проще, чем тебя...
— Вот и выход нашелся! Да еще какой восхитительный — почему сразу было не толкнуться туда? «Чикаться» с обыкновенной, затрапезной учительницей, когда...
— Пожалуйста, помолчи — сейчас мой черед, — перебил Шведов. — Отлов этот съедает уйму времени, а оно не принадлежит мне одному и дорого стоит. Не хочу говорить о цене своего часа, сам смутно представляю ее... Но в Брюсселе сейчас трудится один из подмастерьев моих — тридцать пять долларов в час ему предложили сразу. Так что прикинь...
— Я не понимаю... Мне вроде как счет предъявляется? Я должна тебе кучу долларов?
— Ну-ну-ну, не передергивай! Я только говорю, что досадно и глупо обращаться с этими кучами как с осенними листьями — сметать их в люки канализации, сжигать... Следовало бы ценить мое время, понимаешь?
— Как? Что надо делать для этого?! — с иронией воскликнула Маша.
Однако Шведов сделал вид, что никакого подвоха в ее словах не почувствовал.
— Вот мы и добрались до сути, — удовлетворенно проговорил он. — Какие сильнейшие мозги скрипели над этим вопросом: что делать? Но они скрипели за всех... в том-то и беда их была: ну можно ли так напрягаться, за всех сразу? Я — куда скромнее. Я пробую только за двоих, да и то — пунктиром отвечаю... чтоб не давить. Чтоб избежать стрессов... -
Шведов взял мелок и быстро вывел на доске: «В И 3М—Я 3—Ж!»
— Игорь, ты спятил... — мгновенно разгадала «шараду» Маша. — Сотри немедленно!
— Наше капитал-шоу — это ваша судьба! — голосом телевизионного крупье ответил Шведов. — Оказаться ли в «Поле чудес» или в «Стране дураков» — зависит только от вас!
— Завуч же может в любой момент... — беспомощно прошептала Маша, лицо ее покрылось пятнами румянца. — Я и так здесь будто на углях...
Схватив тряпку, она принялась стирать надпись, но Шведова это не остановило. Вытянув руку на недостижимые до Маши высоты, он на этот раз медленно каллиграфическим почерком вывел опять: «3—Ж!»
— Игорь!
Странное впечатление производило это состязание мела и тряпки в руках у двух взрослых людей...
— Самый коротенький из возможных ответов сулит вам самый крупный выигрыш за всю историю «Поля чудес»! — еще раз повторил Шведов, привлекая к себе Машу.
Квартиру родителей Сергей открыл своим ключом.
Он никогда не задумывался, почему у него есть ключ от родительской квартиры, а у стариков от его нет.