— Ты себя хорошо чувствуешь? Давай лучше я открою термос? Кстати, неплохая идея для номера с Тоской. Что скажешь?
— Да, идея неплохая. Узнаю в конторе, не дадут ли нам новый термос для представления.
— Сходим вместе. Хонигберг еще спит?
Мы зашли в фургон, где располагалось наше управление, и спросили о новом термосе для репетиций. Служащий, который всем своим видом воплощал руководящее начало, сразу отказал нам:
— И не надейтесь. В стране ужасная нехватка термосов. Спрос так велик, что производство не справляется. У нас куча испорченных термосов, которые нечем заменить, так что кончим этот разговор.
В фургон вошел Панков со стопками бумаг в обеих руках.
— Как, вы до сих пор не придумали, что будет в номере с медведицей? И кто только пустил этих стайеров на спринтерский забег?!
С этими словами он куда-то исчез; видимо, у него было много работы.
В замечании Панкова я ощутила человеческое тепло, в то время как муж воспринял его как ледяную критику. Он вылетел из фургона-конторы, рухнул на деревянный ящик и обхватил голову руками. Похоже, Маркус не только потерял доступ к медвежьим мыслям, но и утратил способность правильно толковать чувства сородичей. Или это моя кожа успела так задубеть, что не ощутила холода в словах, произнесенных Панковым?
Маркус сидел на ящике с таким видом, словно хотел больше никогда не подниматься на ноги. Чтобы помочь ему отвлечься, я решила рассказать одну давнюю историю.
— Помнишь, я когда-то говорила тебе, что моим дебютом был номер с осликом. Как считаешь, получится интересно, если мы повторим то же самое с Тоской?
Неожиданно, точно из засады, появился Хониг-берг в пижаме.
Номер с ослом? — воскликнул он. — Ничего себе! Пожалуйста, расскажите!
Хонигберг уселся рядом с Маркусом, который вмиг приободрился и спросил с непритворным участием:
— Ты что, только проснулся? А я уже не знал, что и думать. Решил, что ты от нас сбежал. — Маркус положил руку на плечо Хонигберга.
Своим артистическим взлетом я обязана цензуре. Мне исполнилось двадцать шесть лет, работницей я была не особенно усердной, а скорее медлительной, как ослица. На мое счастье, новая афиша нашего цирка не подверглась острой критике культурной полиции, как мы ее называли. У нас в цирке служил молодой клоун по имени Ян. Говорили, что директор доверяет ему все решения, для принятия которых нужно точно понимать цифры и буквы. В те времена я отвечала за уборку помещений и оборудования, а также заботилась о зверях и детях. Однажды в ночь полнолуния я искала одного ребенка-лунатика, который выбрался из кровати, и заметила в фургоне-конторе огонек фонарика. Предположив, что пропавший ребенок прячется там, я подошла к окну и вдруг услышала голос Яна. Он звучал совсем не так, как обычно, а очень твердо и уверенно. Затем я различила голос директора, который то ли соглашался с Яном, то ли что-то уточнял у него. В любом случае, директор говорил с клоуном на равных. Я не стала уходить, хотя и не собиралась подслушивать их разговор. Ян втолковывал директору, точно учитель на уроке:
— Если тебя спросят о смысле афиши, не забывай подчеркивать, что мы намеренно поместили в центре важную фразу: «Цирк — это искусство, которое происходит из жизни народа». Цитата из Луначарского.
В голосе Яна слышались надменные нотки.
— Уж больно заумно, — протянул директор. — Сомневаюсь, что публика станет брать билеты на представление с такой рекламой.
— Да, предложение стоит в середине афиши, но оно не бросается в глаза, потому что цвет шрифта не сильно контрастирует с фоном. Взгляд среднестатистического зрителя падает сначала на название мелким шрифтом: «Цирк Буша». Это скорее логотип, чем слова. Человеку свойственно автоматически связывать логотип с той или иной эмоцией. Как картинку, как фирменный знак кока-колы. Взгляд перемещается на золотого льва и девушку в откровенном купальнике. Все это — исключительно вопросы оформления. Зрением можно манипулировать. В нашей стране психология потребителя практически не исследована. Проверяющие точно не разгадают нашу стратегию. Тот, кто увидел афишу, откликается на нее чувствами и идет на представление, но никто не упрекнет нас в том, что цирк зарабатывает деньги каким-то декадентским образом.
— Знаешь, эта девица выглядит как стриптизерша.
— Если проверяющие скажут, что у нее слишком декадентский вид, просто отвечай, что это отсылка к олимпийской форме наших спортсменок-пловчих. Номера с хищниками — это спорт, руки и ноги должны быть свободны, иначе жизнь представителя рабочего класса подвергается опасности.
— Кого ты относишь к рабочему классу?
— Всех, кто служит в цирке. Разве это нелогично?
Директор, который обычно не упускал случая, чтобы продемонстрировать свою власть, вел себя с Яном как подчиненный. Причину этого я узнала позднее.
Несколько дней спустя к нам явились люди со строгими взглядами. Они неустанно утирали со лба пот. Я продолжила заниматься лошадьми, решив, что меня их визит не касается. Однако директор вместе с посетителями приблизился ко мне с таким величественным видом, будто схватил за загривок кролика и поднял его, чтобы показать покупателям. Мужчины окружили меня и осмотрели с ног до головы. Директор самодовольно произнес:
— Вот девушка, о которой я вам только что рассказывал. Сейчас у нее затрапезный вид, потому что она наводит чистоту в стойле, но, сами видите, она хорошенькая и спортивная. Сейчас мы нарядим ее в сценический костюм. Вы будете так любезны немного подождать? А пока мы готовимся, вы можете снаружи пропустить по глоточку.
— По глоточку, — повторил Ян и ловкой клоунской рукой сделал жест, будто опрокинул в себя рюмку водки.
Мужчины громко рассмеялись. Глаза Яна оставались холодными.
Чуть позже я наконец узнала подоплеку этого фарса: цензурное ведомство сочло нашу афишу подозрительной и теперь мучило директора каверзными вопросами. Один из них звучал так:
— Почему на афише изображена эта декадентская девица? Ведь типичный дрессировщик — это худой седоволосый мужчина…
Директор замешкался с ответом, но тут Ян быстро протянул свой спасительный язык:
— Что ж, пришло время рассказать вам кое о чем. Впрочем, мы только рады. Пожалуйста, сохраните в тайне то, о чем сейчас узнаете. У нас в цирке есть талантливая девушка, которая украсит следующий сезон неожиданным дебютом в качестве дрессировщицы хищников. В данный момент она параллельно занимается уходом за цирковыми зверями, чтобы лучше изучить их повадки, но, если все пойдет хорошо, в будущем сезоне станет выступать на арене. Вот это изображение в углу афиши и есть завуалированный намек на ее номер. Разумеется, мы пока не знаем, как у нее пойдет дело. С хищниками ведь никогда нельзя быть ни в чем уверенными на сто процентов.
Ян спас ситуацию ложью, которая была настолько высокого качества, что реальности пришлось волей-неволей подстроиться под нее. Вероятно, он заранее все это придумал и посоветовал директору, тот изложил версию Яна людям из управления, ну а те пожелали воочию убедиться, что талантливая молодая циркачка действительно существует.
Ян привел меня в фургон-гардеробную, облачил в розовый костюм бывшей любовницы директора, уложил мои волосы так, что они встали византийским куполом, затем приклеил мне искусственные ресницы, которые порхали как бабочки, намазал губы лососево-розовой помадой и привел в зал, где меня дожидались повеселевшие от водки чиновники. Они тотчас увидели во мне многообещающего зародыша великой цирковой звезды и одарили аплодисментами.
Наконец проверяющие покинули территорию цирка. Я хотела переодеться, но коллеги остановили меня.
Не спеши, дай наглядеться. Полное ощущение, будто у нас появилась новенькая!
— Честно признаться, я фантазировал о тебе в подобном наряде…
— А я просто поражена! Комплимент женщины женщине!
— Ты была гадким утенком, который на самом деле оказался прекрасным лебедем.
— Что ты несешь? Разве прежде она выглядела гадкой?
— Ну, так или иначе, все равно она была неприметной, разве нет?
Одни кивали мне, другие закатывали глаза и выдавливали из себя фразы, которые не позволяли мне понять, хвалят меня или пытаются уколоть из зависти. Ян предложил директору поручить мне номер минут на пять, потому что ложь — лучшая мать правды. В присутствии коллег Ян обращался к директору вежливо и соблюдал субординацию. Тому ничего не оставалось, как спросить у старшего дрессировщика хищников, готов ли он тренировать меня. Я заметила, что директор робеет перед этим человеком. Услышав просьбу начальства, дрессировщик как ни в чем не бывало ответил:
— Она начинающая, так что предлагаю начать с осла.
Эти слова прозвучали так, словно он был моим дедом и добродушно рассуждал о моей будущей профессии. Коллеги ошарашенно уставились на него, затем на меня. Прежде дрессировщик никому не разрешал выходить на сцену со своими животными.
Стараниями Яна афишу приняли и быстро отправили в типографию. Неделю спустя в цирк на репетицию явились полицейские в штатском. Я встала рядом со своим наставником и делала вид, что усердно разучиваю с ним номер. Полицейские не удостоили меня взглядом и осведомились, где сейчас Ян. Едва тот появился, они подхватили его под руки и увели.
Той ночью и следующими ночами меня мучила бессонница. Однажды, не в силах дольше находиться в душном фургоне, я вышла за дверь и очутилась в полутьме. До моего слуха донеслись чьи-то всхлипывания. Подойдя на звук, я увидела рыжеволосую девушку, которая сидела под освещенным окном и плакала. Мне вспомнились слухи о том, что эта девушка — тайная возлюбленная Яна.
— Вы расстраиваетесь, потому что Ян до сих пор не возвратился?
Услышав мой робкий вопрос, она поморщилась и фыркнула:
— Говори как есть — он арестован. Я все знаю. И знаю, кто предал его.
— Директор?
— Нет, конечно. Кто же захочет посылать собственного сына в тюрьму?
— Что-что? Ян — сын директора?