Если бы все шло по заведенному природой порядку, я нашел бы в центре медвежьей берлоги лоно своей матери. Но в центре ящика, в котором я жил и рос, ничего не было. Перед моим носом проходила стена. Моя тоска по миру за стеной — разве это не доказательство того, что я берлинец? Когда я родился, Берлинская стена уже была частью истории, но она оставалась в головах многих берлинцев и отделяла правую половину от левой.
Некоторые люди презирают белого медведя, никогда не бывавшего на Северном полюсе. Но ведь и малайский медведь никогда не был на Малайском полуострове, и гималайская медведица никогда не ездила в Сасебо, где солдаты носят высокие воротники. Мы все знаем только Берлин, и это не повод нас презирать. Мы все — жители Берлина.
— Майкл, а ты? Ты тоже берлинец, как мы?
Он застенчиво улыбнулся.
— Вообще-то, я в Берлине бываю только наездами. Уйдя со сцены, я могу свободно путешествовать. Так что я всегда в движении.
— Где ты живешь?
— Ты когда-нибудь гулял по Луне?
— Еще нет. Представляю, какая там приятная прохлада.
— В Берлине для тебя слишком жарко. Ты мог бы посетовать на то, что у тебя нет кондиционера, но на самом деле так даже лучше.
— Почему?
— Если бы в твоей комнате было прохладно, как в холодильнике, а снаружи — жарко, как в полуденной пустыне, ты бы наружу и носа не показывал. Тебе нравится бывать снаружи?
— Да, я люблю свежий воздух. Мне нигде не бывает так хорошо, как снаружи, — уверенно отвечал я.
— Однажды ты тоже сможешь выйти наружу совсем, как я, — сказал Майкл с улыбкой и исчез.
Как всегда, он не попрощался со мной. Вот и Матиас однажды исчез, не простившись. Слов прощания из уст своей матери Тоски я тоже не помню.
При следующей встрече Майкл рассказал мне, что, если свидание с Тоской пройдет удачно, меня познакомят с молодой медведицей. Кроме того, мне предстояло увидеться со своим отцом Ларсом. Теперь я читал газеты куда реже, чем раньше.
— Не знаю, что и думать о встрече с потенциальной партнершей, — протянул Майкл. — По-моему, они хотят проверить твою способность к интеграции. Это и есть основная причина встречи. У тебя ведь нет психических отклонений?
Я вздохнул, Майкл успокаивающе похлопал меня по плечу и продолжил:
— Не бери в голову. Люди одержимы идеей, что всех остальных животных необходимо держать под постоянным контролем.
В тот день Майкл выглядел бледным, он был куда бледнее, чем когда-то Матиас. Я с тревогой уточнил:
— Ты не болен?
— Нет, просто задумался кое о чем неприятном. Кровь отказывается циркулировать у меня в теле, если я застреваю мыслями где-нибудь. Моей проблемой не был женский пол, я никогда особенно не интересовался им, но я хотел стать отцом, быть близким человеком для своих детей, и никто не мог этого понять.
В прежние времена я находил слова для чего угодно, но это знойное лето лишало меня способности говорить. Каждый день я думал, что жара достигла своего апогея, но на другой день припекало еще сильнее. Когда уже солнце удовлетворится своей работой и остановит пахоту? Майкл приходил ко мне только по ночам, когда температура воздуха немного понижалась.
Я спросил Майкла, на чем он приехал — на автобусе или велосипеде, потому что в одной из прошлых бесед он упоминал, что не любит ездить на машине. Майкл помотал опущенной головой, но ничего не ответил. Я заметил, что его брючный карман пуст, там не поместилось бы даже малюсенького кошелька. Часов Майкл тоже не носил. С головы до ног он был гладким и элегантным, как черная пантера.
Судя по всему, посетителей зоопарка жара не беспокоила. День ото дня перед моим вольером собиралось все больше зрителей. Не только по выходным, но и по будням вокруг него выстраивалась двойная стена из человеческих тел. Поскольку я каждый день пытался вглядеться в людские лица, с какого-то времени у меня развилась дальнозоркость. Я видел ребятишек в детских колясках. Они тянули ручки вперед и плакали голосами пылко влюбленных котов. Лица матерей, стоящих позади колясок, позволили мне понять, насколько разными могут быть матери: одна выглядела измученной и суровой, другая пустой, как голубое небо, а третья изо всех сил радовалась жизни.
В тот день я увидел четыре коляски. Четыре матери были одного роста, будто их вырезали по шаблону, и их веселые лица смотрелись совершенно одинаково. Внезапно я понял, что живых детей всего трое, а в четвертой коляске сидит мягкая игрушка с моей мордочкой. Куда подевался ребенок? Я вздрогнул, не в силах оторвать глаз от женщины с игрушкой в коляске. Пучок волос торчал из ее макушки, точно антенна. Воротник блузки был мятый. Она выглядела в точности такой, какой я представлял себе счастливую мать. Знает ли женщина, что ее ребенок — мягкая игрушка? Устраивает ли ее это?
Игрушка в детской коляске могла бы быть моим покойным братом-близнецом. Я не помнил его, но читал в газете, что брат умер на четвертый день после рождения. С тех пор мертвец так и не вырос. Возможно, он остался младенцем и бродит по зоопарку. Неужели он будет скитаться так годами и десятилетиями?
Жара поумерилась, и мне даже вспомнилось слово «осень». За завтраком я случайно пролил молоко на пол. Служитель положил на пол старые газеты. На одной из страниц я увидел большой снимок Майкла. Из-за дальнозоркости я с трудом разобрал подпись под фото. Майкл был мертв, дата напечатана слишком мелким шрифтом. В тот же вечер Майкл снова навестил меня, будто бы с ним ничего не случилось. Я, должно быть, неправильно понял ту газетную статью. Деликатный вопрос лучше задавать напрямую, но в этом случае я не знал, как его сформулировать. Майкл спросил меня, виделся ли я с матерью.
— Нет еще. Но ходят слухи, что встреча состоится совсем скоро.
— Советую заранее подумать, что ты хочешь обсудить с Тоской. Во время самой встречи, скорее всего, ты будешь очень взволнован и не сообразишь, о чем спрашивать. Было бы обидно.
— О чем бы ты спросил у своей матери, если бы мог?
— Хм, вероятно, о том, как она воспитала бы нас, если бы растила без отца. Он был очень беден и заставлял нас работать на износ, чтобы мы смогли стать успешными поп-музыкантами. Я считал, что он думает только о деньгах, но не они были для него на первом месте. В молодости отец сам хотел стать музыкантом, играл на разных инструментах. Его старший брат смеялся над ним. Ему было ясно, что мой отец не способен стать музыкантом. Братская нелюбовь свела отца с ума.
— Почему ты ушел со сцены?
— Я думал, если мы сможем изменить свои тела и мысли, нам будут нипочем любые изменения окружающей среды. Но у меня больше нет окружающей среды. Такое вот, видишь ли, дело.
Пришлось задуматься, а есть ли окружающая среда у меня. Кроме Майкла, меня больше никто не навещал. Я один пользовался большой террасой с бассейном, но это не создавало для меня окружающей среды. Когда я смотрел в небо, меня охватывало желание уехать подальше. Снаружи я по-настоящему никогда не бывал, но не сомневался, что наша земля огромна, иначе небо над ней не было бы столь необъятным.
Зима неспешно приближалась из дальней дали, тяжело топая сапогами. Если бы эта даль не существовала, берлинская жара лишила бы зиму холода. Однажды и здесь задует холодный ветер. Должно быть, где-то вдали есть место, где холод может укрыться от городской жары и выжить. Я хочу туда.
Люди приходили в зоопарк, одетые в пальто, теплые шарфы и перчатки. Они терпеливо стояли за забором и наблюдали за мной, их носы были красными от холода.
Недавно какой-то посетитель бросил в мой вольер тыкву. Это был забавный подарок. Он покатился, упал в бассейн, но, к моему удивлению, не потонул, а поплыл по водной глади. Я прыгнул в воду следом за тыквой и толкнул ее носом. Через некоторое время я слегка проголодался, цапнул тыкву зубами и выяснил, что она неплоха на вкус. Затем продолжил игру с погрызенной тыквой.
— Разве Кнуту не холодно? Он купается зимой! — удивился кто-то из ребят.
— Нет, ему никогда не бывает холодно. Он ведь с Северного полюса.
Голос взрослого солгал. Я не с Северного полюса, я не раз читал в газете, что родился в Берлине. Еще я выяснил из статей, что моя мать появилась на свет в Канаде, а выросла в ГДР. Тем не менее люди продолжали повторять, что я с Северного полюса. Полагаю, все дело было в моей белоснежной шкуре.
Ночью температура воздуха резко падала. Несмотря на это, Майкл всегда приходил ко мне без пальто. Должно быть, у него просто не было теплых вещей. Вот и в ту ночь он, как обычно, был в белой рубашке с кружевным воротником и тонком, как кожа, черном костюме. Носки белые, кожаные туфли — черные.
— С этой черной шевелюрой ты выглядишь просто потрясающе, — сказал я.
— Мне нравится твой белый мех, поэтому я и навещаю тебя, — отвечал он шутливо. — Но ты не должен никому рассказывать о моих визитах. Не хочу, чтобы пресса начала на меня охоту.
— Я больше не читаю газет. Там печатают сплошное вранье.
— Что они пишут о тебе, я нахожу унизительным, — отозвался Майкл возмущенно.
— О тебе тоже публикуют всякую околесицу! — кивнул я.
Слишком поздно я понял, что проговорился. Лицо Майкла застыло. Прошло много времени, прежде чем он смог ответить:
— Обо мне там нет ни слова.
— А вот и есть. Я прочитал, что ты умер.
У тыквы был тот же зеленовато-желтый оттенок, что и у осенних листьев, которые ветер приносил на мою террасу. Сколько дней минуло с тех пор, когда Майкл навещал меня в последний раз? Он перестал приходить, а я не знал, как измерять время. С каждым днем становилось все холоднее, и мысль о том, что лето осталось позади, успокаивала меня. Чего еще ждать, я не знал. Дня, когда я встречу своих родителей? Дня, когда познакомлюсь с будущей женой? Я хотел бы пойти с Морисом на другую вечеринку, а не жениться. А вот встречаться с девушкой или заводить семью не хотел. Я хотел снова гулять, как тогда с Матиасом!
Хорошо бы наконец дождаться того дня, когда зима по-настоящему вступит в свои права. Зима была наградой для тех, кто пережил чистилище лета. Я хотел мечтать о Северном полюсе, вдыхая прохладный воздух, хотел видеть перед собой снежное поле, которое, в отличие от газет со страницами, полными сплетен и пустой болтовни, блестит ослепительной белизной. Должно быть, Северный полюс так же сладок и питателен, как грудное молоко.