Затем Эйзенхауэру сказали, что, если у него есть какие-то сомнения в том, что я веду сражение надлежащим образом, он должен недвусмысленно заявить об этом мне, что в его власти отдавать приказы, что он должен выложить карты на стол и точно объяснить [273] мне, чего он требует. Эйзенхауэр явно не решался. Тогда его спросили, не хочет ли он получить помощь от начальника Имперского генштаба. Хочет ли Эйзенхауэр, чтобы начальник Имперского генштаба передал мне его слова? Хочет ли Эйзенхауэр, чтобы начальник Имперского генштаба сопровождал его, когда он поедет ко мне? Эйзенхауэр отклонил все эти предложения.
Через несколько дней нам предстояло одержать победу, которую объявят самым великим достижением во всей истории войн. Роль, сыгранная британцами в этой битве, не бросалась в глаза, и в конечном итоге американская пресса преподнесла ее результаты как победу американцев. И с этим согласились. Но мы все знали, что, если бы не усилия, предпринятые на восточном фланге 2-й британской армией, американцам никогда не удалось бы совершить прорыв на западе. Битва за Нормандию велась по британскому стратегическому плану, и этот план успешно сработал благодаря первоклассной, слаженной работе всех участников — как британцев, так и американцев. Но в то время когда приближалась окончательная победа, в британских войсках стали циркулировать слухи о том, что, по мнению Верховного главнокомандующего, мы не взяли на себя должную часть военных тягот. Я не думаю, что этот великий и хороший человек, ставший теперь одним из моих лучших друзей, отдавал себе отчет в том, какие последствия имели его слова. С тех самых пор и до конца войны в отношениях между британцами и американцами постоянно присутствовали некие странные «ощущения». От замечаний, время от времени отпускавшихся Паттоном, легче не становилось. Когда Бредли остановил его в Аржантане, он заявил: «Пропустите меня на Фалез, мы скинем британцев в море и устроим им второй Дюнкерк».
Мне всегда было совершенно ясно, что в том, что касалось ведения боевых действий, наши с Айком точки зрения полностью расходились. Моя военная доктрина основывалась на изменении соотношения сил в нашу пользу, чтобы заставить противника бросить в бой резервы на всем протяжении фронта и тем самым пробить бреши в его обороне; добившись этого, я мог ввести свои резервы на узком участке для нанесения мощного удара. Использовав свои резервы, я стремился как можно скорее создать свежие. У меня создалось впечатление, что высшие чины [274] из штаба Верховного главнокомандования не понимали доктрины «баланса сил» при проведении операций. Я понял ее на практике, воюя с 1940 года, и по собственному опыту знал, что эта доктрина помогает спасти жизни людей.
Кредо Эйзенхауэра, как мне кажется, состояло в том, что следует постоянно вести активное наступление всеми имеющимися силами. Все должны постоянно атаковать. Я вспоминаю, как однажды Беделл Смит сравнил Эйзенхауэра с футбольным тренером, который все время бегает вокруг поля и подбадривает своих игроков. Подобная философия стоила многих жизней, о чем свидетельствуют цифры, приведенные мною ранее в этой главе. Общая цифра потерь 11 августа, когда Нормандская операция подходила к концу, составляла:
Британцы и канадцы 68 000
Американцы 102 000
170 000
В это время у нас во Франции было 37 дивизий, в том числе:
в 12-й (американской) группе армий 21
в 21-й группе армий 16
Мои критики в штабе Верховного главнокомандования, безусловно, пользовались этими различиями в наших военных мировоззрениях, чтобы сеять смуту, и я всегда считал, что именно они убедили Эйзенхауэра пожаловаться 26 июля премьер-министру, что 2-я армия сражается не так, как ей подобает. Эти действия сослужили самую скверную службу союзническому делу. И самое обидное в том, что никакой нужды в них не было — победа уже приближалась, и через несколько дней мы полностью обеспечили ее. Ссоре, начатой таким образом в Нормандии, предстояло разрастись до размеров настоящей бури, которая временами угрожала потопить корабль союзников.
Можно сказать, что битва за Нормандию закончилась 19 августа, потому что именно в этот день мы окончательно разгромили остатки сил противника, окруженные в котле к востоку от Мортена. Одержанная победа была окончательной, полной и [275] решительной. В следующей таблице приводятся потери противника в ходе операции.
Потери противника: Нормандская операция 6 июня — 19 августа 1944 г.
Командующие армиями Убиты или взяты в плен 20
Командующие корпусами
Командующие дивизиями
Командующие армиями (Роммель, Хауссер) Ранены 2
Главнокомандующие (фон Рундштедт, фон Клюге) Смещены 2
Дивизии (уничтожены или понесли большие потери) Около 40
Общие потери противника оценить трудно. Вероятно, около 300 000, но, некоторым немецким официальным источникам, общая цифра потерь составляет менее 200 000.
Орудия (захвачены или уничтожены) Более 3000
Танки (уничтожены) Более 1000
Я не хочу заканчивать эту главу на горькой ноте. В Нормандии мне предъявляли много обвинений. Может быть, самым интересным из них стало официальное обвинение меня одним из офицеров моего тактического штаба не только в попустительстве мародерству, но в непосредственном участии в нем. Вот как было дело.
В конце июля в Имперский генеральный штаб поступило письмо из министерства иностранных дел, в котором обращалось внимание на возмутительные случаи мародерства британских солдат в Нормандии, ставшие известными благодаря частным источникам. Ввиду жалоб со стороны французов МИД настоятельно требовал расследования случившегося. Я тут же связался [276] с г-ном Куле, представителем генерала де Голля в наших войсках, и получил от него информацию, что никаких жалоб не поступало и я могу быть уверен, что выдвинутые обвинения необоснованны. Но дым без огня бывает редко, и мне стало ясно, что сплетни распространяются в Лондоне неким полковником, которого я уволил из своего тактического штаба. В начале июля один из моих адъютантов гонял свинью местного фермера, а потом пристрелил из револьвера — она носилась вокруг моего лагеря, а поймать ее не удавалось. Полковник разобрался с этой историей, фермеру заплатили за свинью, и солдаты ее съели.
Позже тот же полковник обвинил нескольких других моих офицеров связи в том, что они собирали продовольствие в поездках по передовой: крестьяне бросили свои фермы, и вся местность кишела бегавшими на свободе курами, кроликами и так далее.
Полковник приходил ко мне по этому поводу. Я ничего не знал о таких случаях и попросил рассказать подробности. Поскольку это происходило в очень сложный момент сражения, я в конце концов сказал полковнику, что ему следует обсудить проблему с начальником штаба. Тогда он начал спорить со мной и заявил, что я потворствую подобным действиям своего персонала и даже готов сам принять в них участие. Это было уже чересчур. Я позвонил своему начальнику штаба и сказал, что полковника следует немедленно убрать из тактического штаба. Что и было сделано. После его возвращения в Лондон в конце июля пошли сплетни, а сам полковник написал письменный рапорт в военное министерство.
После войны, став начальником Имперского генштаба, я прочел материалы по делу, собранные в министерстве. Наверное, впервые в истории войн один из офицеров штаба обвинил в мародерстве полевого главнокомандующего. Но, без сомнения, военному министерству и без этого было чем заняться. [277]
Глава пятнадцатая. Стратегия союзников к северу от Сены
К середине августа 1944 года положение немцев во Франции было отчаянным.
25 августа пал Париж, и в вышедшей на следующий день сводке штаба Верховного главнокомандования говорилось:
«После двух с половиной месяцев ожесточенных боев, завершившихся для немцев кровавой баней, превосходившей даже их экстравагантные вкусы, окончание войны в Европе стало близким, почти осязаемым. Немецкие силы на западе разгромлены, Париж вновь принадлежит Франции, а армии союзников идут к границам рейха».
Изданные вскоре после этого оперативные инструкции штаба Верховного главнокомандования начинались следующими словами:
«В сопротивлении противника по всему фронту отмечаются признаки краха. Оставшиеся у него силы, составляющие, по оценкам, эквивалент двух слабых танковых и девяти пехотных дивизий, сосредоточились к северо-западу от Арденн, но они дезорганизованы, отступают и вряд ли способны оказать сколько-нибудь значимое сопротивление, если не получат передышки. К югу от Арденн силы противника равны, по оценкам, двум мотопехотным и четырем слабым пехотным дивизиям. В составе разнородных войск, отступающих с юго-запада Франции, могут насчитываться примерно сто тысяч человек, но их боеспособность оценивается как эквивалент примерно одной дивизии. Силы, равные половине танковой и двум пехотным дивизиям, отступают к северу по долине Роны. Единственный способ, с помощью [278] которого противник может помешать нашему вступлению в Германию, состоит в усилении его отступающих сил за счет дивизий из Германии и с других фронтов и в укреплении этими силами наиболее важных секторов линии Зигфрида. Вряд ли он сможет сделать это вовремя и в достаточных масштабах».
Так обстояло дело. С моей точки зрения, окончание войны в Европе было, безусловно, «почти осязаемым». Но теперь требовались быстрые решения и, прежде всего, план. А у нас, насколько я мог знать, плана не было. Мы втянули в Нормандскую битву почти все дивизии, имевшиеся у немцев во Франции; мы вынудили противника к сражению к югу от Сены и там нанесли ему решительное поражение. Сражение решает все, но оно должно быть доведено до конца.
У меня был готовый план и, еще до завершения боев в Нормандии, я решил повидаться с Бредли и попытаться заручиться его согласием. 17 августа мой тактический штаб находился в Ле-Бени-Бокаж, и именно в этот день я вылетел в штаб Бредли, находившийся к северу от Фужера. Я предложил ему следующий общий план: