une certitude naît, как бы персонифицирующее это чувство. Однако мы можем утверждать, что эта ассоциация формальная и происходит именно от причисления certitude к чувствам, которым свойственно «рождаться».
Основная сочетаемость этого слова трактует его образную структуру именно как «объективизированную» защиту-опору человека и позволяет поставить его, скорее, в ряд cause – effet, нежели в ряд raison – conséquence.
Если в русском языке убежденность – слово, практически полностью синонимичное уверенности (в отличие от получившего особое развитие понятия убеждения, ни в коей мере синонимом убежденности не являющегося и отражающего не оценку достоверности знания, а личностно-ценностно-моральные установки), то французское conviction очень часто используется именно как особенный синоним certitude.
Conviction (n. f.) – позднее заимствование из христианской латыни (XVI век) – произошло от convictio – «убедительный факт», «доказательство того, что кто-то побежден кем-то» (от convincere). Слово первоначально употреблялось в юридической сфере в соответствии со старым значением глагола convaincre – как «доказательство чьей-либо виновности». Затем оно попало в обиходный лексикон и стало обозначать уверенность в чем-либо, во множественном числе слово употребляется, когда речь идет об общественном мнении и религии (DHLF).
В современном языке это слово обозначает, во-первых, улику, доказывающую чью-либо вину, и, во-вторых, согласие разума с чем-либо, основанное на очевидных доказательствах, и происходящую от этого уверенность (R1). Таким образом, conviction рассматривается как первый этап certitude. Важной особенностью и certitude, и conviction является то, что оба эти понятия исторически связаны с фактическим доказательством подлинности какого-либо предмета или факта и, таким образом, происходят от реальности, а не от сверхтрансцендентной веры.
Conviction, будучи, очевидным образом, первым этапом уверенности, не имеет такой четкой классификации, трактующей разновидности этого вида убеждения в зависимости от способов и опоры на то или иное знание. Сочетаемость conviction в большей степени характеризует его как чувство, по-французски говорят: ressentir une conviction, proclamer son conviction, épouser une conviction («принять убежденность в том виде, в каком она существует»), intime conviction («внутреннее убеждение, чувство») и пр. Conviction не может быть inébranlable (непоколебимым), именно потому, что, являясь первой ступенью уверенности и в большей степени чувством, подвержено колебаниям. У conviction есть и коннотативный образ крепости, и коннотативный образ опоры.
Сочетаемости этих двух понятий имеют существенные пересечения, однако существует описанный нюанс, все-таки не позволяющий нам согласиться со словарем Lexis, квалифицирующим certitude как чувство, а conviction – как состояние. Для такого подхода, очевидно, существуют определенные основания – прежде всего, вероятно, тот факт, что conviction может быть более длительным, чем certitude. Однако и то, и другое, с нашей точки зрения – чувства, сопровождающие оценку достоверности знания и информации.
Assurance (n. f.) в первоначальном употреблении было тесно связано со значениями соответствующего глагола, произошедшего от народно-лагинского assecurare, обозначавшего «защищать» (DE). Первые значения во французском языке связаны с действием по отношению к человеку – защищать, помещать в безопасность. Затем с XII века у этого понятия появляется психологический оттенок – успокаивать, вызывать доверие. В это же время формируется второе принципиальное значение глагола, связанное с интеллектуальной деятельностью человека, – «убеждать, уверять».
С XII по XVI век assurance употребляется в точном соответствии с глагольным употреблением. В старофранцузском и среднефранцузском слово обозначает гарантию мира, перемирие (до XVI века), а также клятву верности (DAF). С XVI века слово начинает обозначать уверенность в себе. Значение «страховка, страхование» пришло из мореходства и развилось в XVII веке (DHLF).
Средневековая иконология дает нам лаконичное описание образа, характеризующего это понятие: «Женщина с оливковым венком на голове, спит сидя, в правой руке держит копье, на левую руку опирается щекой, локтем опирается на колонну» (Cd). Эта аллегория явственно свидетельствует о том, что интересующее нас значение возникло значительно позже, после эпохи рационализма и Просвещения.
В современном языке это слово имеет следующие значения:
1) чувство безопасности;
2) чувство уверенности, уверенность в себе;
3) чувство уверенности или внутренней убежденности;
4) обещание или гарантия, которую кто-то берет перед кем-то;
5) контракт, где страхующая сторона берет на себя обязательства перед страхуемой стороной (RI).
Из истории этого слова и из его современных значений мы видим, что, в отличие от certitude и conviction, assurance связано не с идеей подлинности факта (и по переносу – с идеей знания или информации), а с идеей безопасности, происходящей от того, что сильный защищает слабого. Assurance обозначает уверенность через спокойствие, то есть через другую эмоцию, а не через рациональную оценку достоверности знания. Assurance – понятие социализированное, именно этим фактом объясняется его особенное развитие в государственно-социальной сфере.
Безусловно, из трех понятий, которыми мы переводим русскую уверенность, слово assurance по сути своего значения отстоит от русского слова максимально далеко.
Интерперсональный характер значения этого слова дополнительно подчеркивается его сочетаемостью.
По-французски говорят:
donner, fournir, exiger, prendre, montrer de ¡’assurance;
inspirer ¡’assurance a qn;
perdre son assurance;
vivre dans I ’assurance de;
s ’appuyer sur I ‘assurance de;
assurance ferme, formelle (TLF, Rl, DMI, DGLF, ФРФС).
Из приведенной сочетаемости видно, что главный образ, сопровождающий понятие assurance – это образ опоры, столь хорошо представленный и описанный в средневековой иконологии. Однако эта опора мыслится в современном языке скорее как палка, нежели как колонна, ее можно потерять, потребовать, дать кому-либо, на нее можно опираться, она должна быть прочной. Единственный контекст выходит за рамки этого образа – vivre dans I‘assurance de – и возвращает нас, возможно, к описанному ранее образу крепости. Ассоциирование уверенности с палкой, опорой представляется вполне логичным, если учесть тот факт, что неуверенность и сомнение и во французском, и в русском языках ассоциируются с неустойчивостью и колебанием. Палка, являясь дополнительной точкой опоры, добавляет человеку устойчивости, связанной с состоянием уверенности (различные символические системы ассоциируют палку с мировой осью, с позвоночником человека, с жизнью и мудростью (5, 6, 7), однако мы в силу недостаточности информации не беремся комментировать подобные трактовки).
Обобщим сказанное.
Русскому слову уверенность наиболее часто ставятся в соответствие французские certitude, conviction и assurance.
Русская уверенность связана с русским понятием веры, состоянием иррациональной убежденности в истинности чего-либо. Иначе говоря, за русской уверенностью стоит иррациональное когнитивное состояние, подчеркивающее слабость разума в решении важнейших экзистенциальных проблем. В русском языке уверенность овеществляется и мыслится как опора и, как и всякая эмоция, персонифицируется, одушевляется. Во французском же языке ни одно из этих понятий не связывается с иррациональным когнитивным состоянием, а напротив, всячески рационализируется. Так, certitude – уверенность, основанная на фактах, причем в зависимости от качества факта язык и сознание предлагают нам классификационную сетку certitude; conviction – убеждение-уверенность– этимологически связано с идеей победы над кем-либо, а в современном языке имеет также значение улики, то есть также основывается на объективных данных; assurance – понятие, связанное с идеей защиты, безопасности, это уверенность-безопасность, происходящая от соответствующих гарантий.
Таким образом, мы можем констатировать, что уверенность в двух рассматриваемых языках понимается совершенно различной, в русском – с опорой на веру, во французском – с опорой на факт. Однако и русское слово, и его французские переводные эквиваленты находятся в рамках общего коннотативного поля: русская уверенность ассоциируется с опорой, французская – с крепостью-опорой, однако эта крепость имеет четкие очертания и структуру. Эти понятия, так же, как и предыдущие, позволяют нам увидеть четкую рационалистическую ориентированность французского сознания.
Русскому слову сомнение однозначно ставится в соответствие французское слово doute. Сомнение – не только когнитивное состояние, но и эмоция негативного толка. В русском языке это слово имеет четкую коннотативную структуру.
У сомнения вычленяются три четкие коннотации: туман, червь, растение. Первая коннотация характерна для трактовки мыслительных процессов как процессов визуальных, вторая явным образом соотносима с христианской трактовкой сомнения как греха, третья связана с представлением о сомнении как о чем-то постоянно, циклически существующем. Французское doute, первоначально связанное с идеей страха, в современном французском языке коннотативно оформляется через образы помещения, тумана и птицы (или другого способного парить предмета). Этот коннотативный ряд показывает нам, что, с одной стороны, сомнение мыслится как нечто статичное, что может поместить в себе человека, с другой стороны– как нечто затуманивающее ясное видение (инвариативный образ), и с третьей – как проявление свободы человеческого духа по отношению к любой догме. На примере этой пары слов мы также видим существенные различия в их трактовках в рамках двух описываемых культур.