неба повсюду и собственного равновесия Земли. (Вот почему шарообразная форма рассматривается как совершенная. Подчеркнутые термины – варианты принципа Меры, Гармонии. – Г. Г.)… Далее я уверился, что Земля очень велика и что мы, обитающие от Фасиса до Геракловых Столпов (так греки именовали Гибралтарский пролив. – Г. Г.), занимаем лишь малую ее частицу; мы теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки (у Аристофана комедия «Лягушки» есть. – Г. Г.) вокруг болота, и многие другие народы живут во многих иных местах, сходных с нашими. Да, ибо повсюду по Земле есть множество впадин (как пещеры! – Г. Г.), различных по виду и по величине, куда стеклись вода, туман и воздух. Но сама Земля покоится чистая в чистом небе со звездами – большинство рассуждающих об этом обычно называют это небо эфиром. Осадки с него стекают постоянно во впадины Земли в виде тумана, воды и воздуха.
А мы, обитающие в ее впадинах, об этом и не догадываемся, но думаем, будто живем на самой поверхности Земли, все равно, как если бы кто, обитая на дне моря, воображал, будто живет на поверхности (начинается философская притча-миф, подобная Пещере в диалоге «Государство». – Г. Г.), и, видя сквозь воду Солнце и звезды, море считал бы небом (подобно теням от предметов в мифе о Пещере. – Г. Г.). Из-за медлительности своей и слабости он никогда бы не достиг поверхности, никогда бы не вынырнул и не поднял голову над водой, чтобы увидеть, насколько чище и прекраснее здесь, у нас, чем в его краях, и даже не услыхал бы об этом ни от кого другого, кто бы это видел.
В таком же точно положении находимся и мы: мы живем в одной из земных впадин, а думаем, будто находимся на поверхности, и воздух зовем небом в уверенности, что в этом небе движутся звезды… Но если бы кто-нибудь все-таки добрался до края или же сделался крылатым и взлетел ввысь, то, словно рыбы здесь, у нас, которые высовывают головы из моря и видят этот наш мир, так же и он, поднявши голову, увидел бы тамошний мир. И если бы по природе своей он был способен вынести это зрелище, он узнал бы, что впервые видит истинное небо, истинный свет и истинную Землю» (Федон, 108 е – 109 е).
Принцип Пропорции работает в этих Платоновых видениях и уравнениях. А именно: если люди на Земле подобны муравьям и лягушкам вокруг болота или вообще жителям впадины на дне моря, то наше «небо» из воздуха подобно плотности их воды. И следовательно: истинное небо – эфир так относится к нашему «небу» людей, как наше «небо» людей относится к воде = «небу» рыб. Так что
Еще более разработанную систему пропорций можно встретить в диалоге Платона «Тимей», где рассматривается творение мира богом-демиургом. Из двух вариантов возникновения мира и всего – генезис или творение – Греция начинала с первого («Теогония» Гесиода, VIII в. до н. э.), но в процессе развития греческая мысль стала склоняться ко второму, так что у них, в общем, гармония между обоими вариантами. Философы V в. н. э. и среди них пифагореец Тимей, да и сам Платон, были чутки к учениям, приходившим к ним из Египта, а оттуда шло и учение о переселении душ (метемпсихоз), а из Иудеи рядом – учение о Творении мира Богом.
«Рассмотрим же, – начинает излагать гипотезу Творения Тимей, – по какой причине устроил возникновение и эту Вселенную тот, кто их устроил. Он был благ… Он пожелал, чтобы все вещи стали как можно более подобны ему самому… Он привел их из беспорядка в порядок, полагая, что второе, безусловно, лучше первого… Он устроил ум в душе, а душу в теле. (Вот пропорция:
– Г. Г.)… Следует признать, что наш космос есть живое существо».
Взгляд на Вселенную как на живое существо («совершенное животное» – так определяется наш Космос в другом месте) – такое воззрение на мир именуется «гилозоизм» – от греческих корней: «гюле» (= материя, а буквально «лес», «древесина») и «дзоо» (=жизнь). Так что «гилозоизм» – это представление материи – живою, одушевленною, а мир, Вселенная понимается как организм – не механизм, как это естественно представлять в индустриальном обществе, в цивилизации нового времени, только «ургийной».
«Итак, – продолжает Тимей, – телесным, а потому видимым и осязаемым – вот каким надлежало быть (вот эллинский априоризм в подходе к пониманию всякого бытия: в нем должна быть форма – скульптурность, а также – телесность, и все – видимо, то есть быть «в-идеей» в свете. – Г. Г.) тому, что рождалось. (Видите: то «создал», то «рождалось» – чересполосно и «ургия», и «гония» идут. – Г. Г.). Однако видимым ничто не может стать без участия огня, а осязаемым – без чего-то твердого, твердым же ничто не может стать без земли. По этой причине бог, приступая к составлению тела (вот! – Г. Г.) Вселенной, сотворил его из огня и земли. (Здесь можно усмотреть эхо иудейской концепции Творения мира Богом, изложенной в книге «Бытие», согласно которой Бог отделил Небо от Земли и создал Свет. Тогда эта концепция была эзотерическим учением для греков, но Платон был посвящен в него. – Г. Г.) Однако два члена сами по себе не могут быть хорошо сопряжены без третьего (тут важнейший в Эллинстве принцип – медиации, посредства, «среднего термина»! Такова структура, составленная из двух противоположностей и среднего, «третейского» звена между ними, – как бы врожденная в греческом Логосе, и она априори усматривается во всем. – Г. Г.), ибо необходимо, чтобы между одним и другим родилась некая объединяющая их связь. Прекраснейшая же из связей такая, которая в наибольшей степени единит себя и связуемое, и задачу эту наилучшим образом выполняет пропорция…
…Телу Вселенной надлежало стать… трехмерным, а трехмерные предметы никогда не сопрягаются через один средний член, но всегда через два. Поэтому бог поместил между огнем и землей воду и воздух, после чего установил между ними возможно более точные соотношения, дабы воздух относился к воде, как огонь к воздуху, и вода относилась к земле, как воздух к воде. (Значит, такие выходят пропорции:
– Г. Г.).
Так он сопряг их, построяя из них небо, видимое и осязаемое.
На таких основаниях и из таких составных частей числом четырех родилось тело космоса, стройное благодаря пропорции, и благодаря этому в нем возникла дружба, так что разрушить его самотождественность не может никто, кроме лишь того, кто сам его сплотил» («Тимей», 29 е – 32 с).
Итак, мы рассмотрели Космо-Психо-Логос античной Греции. Нынешняя Греция – это особый национально-исторический организм, но я его не знаю и ничего о нем сказать не могу.
Италия
Когда принимаешься описывать Итальянский образ мира, сразу возникает вопрос: а как быть с Римом, с Римской цивилизацией? Должно ли их совместить в одном национальном образе мира или смотреть на них как на самостоятельные образы мира?
Оба подхода возможны. Италия, конечно, – новое образование, одна из наций новой Европы, Западной цивилизации Нового времени, христианской эры. Италия адекватна в этом отношении таким новым странам-нациям, как Англия, Франция, Германия, которые не имели такой славной традиции в прошлом, как Италия. Но она-то – имела! Это наследие славного прошлого – Рима и Римской империи – и было, и сейчас видно повсюду. И оно – и гордость, и главный элемент новой цивилизации на той же самой почве. Природа, Космос – не изменились: те же самые Везувий и Этна – сии вулканы, разверзтые пасти действующего Ада – все так же дышат и приносят время от времени катастрофы, как это было и в дни Плиния Младшего в I веке нашей эры.
Конечно, это потребует от нашей мысли большего обобщающего усилия: объединить цивилизацию Древнего Рима и Италии нового времени в некий общий образ мира. Я попытаюсь это сделать; однако это будет естественно – потом различить их, дифференцировать.
Без сомнения, это постоянная рана в душе итальянцев – прежнее величие, что взирает из римских развалин на каждое новое поколение людей с немым вопросом и упреком: а достойны ли вы своих славных предков? С точки зрения обширности территории и славы империи – нет, не достойны, не сравнимы. Но итальянцы новой Европы сумели развить большое разнообразие микроцивилизаций и центров культуры: Флоренция, Милан, Венеция, Генуя, Пиза, Сиена, Парма, Феррара, Болонья, Неаполь… Эти «города-государства» (как и «полисы» в античной Греции) – результат интенсивного развития в сфере качества жизни и культуры – то, чего недоставало Риму (имеется в виду – на почве Италии, ибо в Римской империи было великое разнообразие культур в провинциях: Греция, Египет, Иудея, Сирия…).
Может быть, мне лучше начать с того, что проследить римские черты в Итальянской цивилизации христианской эры. Когда она зарождалась на стыке Средневековья и Ренессанса, Данте определенно идентифицировал себя с традицией Рима: недаром взял Вергилия в качестве своего чичероне, путеводителя по Вселенной.
Рим был центром Римской империи и, в сущности, всего известного в античности мира. И ныне Рим – центр католического варианта христианства, к которому относятся сотни миллионов, почти миллиард людей на планете, и так продолжает царить и влиять…
Рим породил новый тип человека: индивидуум, человек-атом, отделившийся от Целого и ведущий частную жизнь (Гораций, Марциал). И Данте среди свары гвельфов и гибеллинов во Флоренции говорил о себе: «Я сам себе партия».
Рим выработал jus romanum – римское право, чтобы защищать и координировать интересы и собственность отдельных атомов-индивидуумов, которые теперь, видя, что порядок, закон и справедливость установились снаружи, вне человека и независимо от него, – получили основание освобождаться от совести, сей внутренней справедливости, и могли позволить себе становиться развратными и преступными. Таковы стали императоры Рима (Нерон, Калигула, Тиберий…), а потом гений беспринципности в новой Италии – Цезарь Борджиа, описанный в трактате Маккиавелли «Государь» (II Principe). Но тот же самый тип безудержной личности – в пресловутых «титанах Возрождения» – в этих кондотьерах, каковы Сфорца в Милане… И в художниках, как, например, чеканщик и скульптор Бенвенуто Челлини, который (как это он сам поведал в «Жизни Бенвенуто Челлини, описанной им самим»), не останавливался перед вероломством и убийством. И он рассказывает про эти свои деяния с таким простодушием, наивностью и без зазрения совести, как если бы таковые входили в общепринятую норму жизни… Тут приходят на ум также