И Мартин Лютер чувствовал дьявола столь близким и постоянно активно действующим в своей внутренней жизни существом, что однажды запустил чернильницей в темный угол комнаты, где, как ему показалось, он скрывался. Ну а уж у Гёте в «Фаусте» Мефистофель выступает как такой симпатяга: остроумный и иронический искуситель сонного германского Михеля, который иначе бы препровождал жизнь в самодовольстве и ограниченности, без усилия, повинуясь сильной гравитации низа Земли, услаждаясь шнапсом и пивом. (Очами Ницше, ненавидевшего Михеля, обрисовал я его образ тут.)
«Частица силы я, желавшей вечно зла, творившей лишь благое» – так представляется Мефистофель Фаусту при первом появлении. И далее:
Я отрицаю все – и в этом суть моя.
Затем, что лишь на то, чтоб с громом провалиться,
Годна вся эта дрянь, что на земле живет,
Не лучше ль было б им уж вовсе не родиться!
Короче, все, что злом ваш брат зовет, —
Стремленье разрушать, дела и мысли злые,
Вот это все – моя стихия.
Идея ТВОРЧЕСКОГО ЗЛА нигде так не развита, как в германской мысли. И сам Бог благословляет дух отрицанья на его искусительную деятельность среди человеков:
Слаб человек: покорствуя уделу.
Он рад искать покоя, – потому
Дам беспокойного я спутника ему:
Как бес, дразня его, пусть возбуждает к делу!
И вот германский вариант разрешения проблемы ТЕОДИЦЕИ – т. е. оправдания Бога за наличие, допущение Зла в мире. Оно нужно – как подстрекатель к деятельности, труду, к УРГИИ, – чтобы мог Фауст, переводя Евангелие от Иоанна, заменить «В начале было Слово» – на «В начале было Дело» (Im Anfang war die Tat). Другой вид Зла – Нужда, как стимул к труду. И в «Кольце нибелунга» Вагнера меч Зигфрида поименован «Нотунг» – от Not = «нужда». Но тут прозрачен также и индоевропейский корень – «нет», опять же принцип отрицания, негации – как начало Бытия: из Ничто – Нечто. И у германских мистиков (Мейстер Экхарт, да и Шеллинг…) Ничто, Небытие – как источная глубина в Бытии и в Боге продумывается…
Да, это интересный поворот в решении проблемы Теодицеи – и отличен от рассуждений на эту тему как в романско-католическом, так и греко-российско-православном регионах. Там подходят созерцательно, статически: взвешивают пропорции Добра и Зла, умствуют над безвинно страдающими («слезинка младенца» в провокаторских на отмщение рассуждениях Ивана Карамазова) – и не приходит в голову поставить проблему динамически, как вот это сделал протестантский германский гений УРГИИ, Труда, преобразующего и Богом сотворенный мир. «Протест» – тоже, кстати, вариант отрицанья и сомненья, «творческого зла»…
Введя принцип движения, развития в философию, Гегель смог преодолеть Кантовы антиномии, которые не переступаемы (трансцендентны) в его статическом построении. И орудием развития служит творящая ОТРИЦАТЕЛЬНОСТЬ, противоречие, понятое не как беда разуму и бытию, но как агент-автор созидания: Widerspruch, der führt = «противоречие – ведет», а не стоит на месте, как Кантово противостояние и взаимная неисповедимость трансцендентного и трансцендентального, что глядят друг на друга – как Gegen-stand = «противо-стой», как стены дома, не сдвигаясь с места, мычат и не телятся. Гегель сделал антиномию – противоречием, то есть заставил ее работать над собой, а не созерцать лишь свои непреодолимости и мелочно кантово окантовывать их и высчитывать. Он сделал антиномию субстанцией-субъектом и агентом своего собственного преодоления, переступания. У Канта – запрет на переступание. У Гегеля – все переступает, трансцендирует, и орган этого – двойное отрицание, ОТРИЦАНИЕ ОТРИЦАНИЯ. Ну а модель сего – земляной огонь РАСТЕНИЯ. Ведь как постоянно и популярно объяснял Гегель свою «триаду»? Образом растения. Зерно = тезис. Умирает зерно – рождается стебель-пламень, медленно воздвигающийся к небу. Это – первое отрицание, антитезис. Заканчивается (умирает) рост стебля – и образуется колос, в котором снова зерно, но сторицею. И это – отрицание отрицания, синтезис, поскольку это есть повторение зерна, начала, но на более высоком уровне развития. Понятие осуществило свой цикл, совершенство, энтелехия – налицо.
Однако, противопоставляя Канта и Гегеля, не забываю, что оба – гении германского Логоса (правда, Кант – с шотландской, англосаксонской примесью; недаром Юма впитал и разделение разумов, как разделение властей в Англии[2], – установил…), и Кант задал те темы, расставил сюжеты, которые заработают в динамике всей германской классической философии (Фихте, Шеллинг, Гегель, Шопенгауэр…). Его – посев, их – жатва. Да, пожалуй, многоурожайная – из века в век…
Превосхождение меры, границ Природы и Бога – отличает германский Дух (их огненный – Geist) от греческого принципа Меры, Гармонии, Прекрасного. Освальд Шпенглер различил их как Фаустову и Аполлонову души. Для Фаустовой характерна эстетика Безмерного, Возвышенного (вместо категории «прекрасного»), в ней действует огонь-жар беспокойства (а не свет созерцания, как в Элладе средиземноморской), порыв и стремление (Streben, Drang). И это важнейшие идеи в германстве и ценности. Вон у Гёте:
Ein guter Mensch in seinem dunklen Drange
Ist sich des rechten Weges wohl bewusst =
Хороший человек и в своем смутном стремленье вполне осознает прямой (правильный) путь.
Так аттестует Фауста сам Господь.
А ну-ка переведем «смутное стремленье» на язык четырех стихий: «Стремленье» = огонь, «смутное» = темное, материя = земля. Получается – ОГНЕ-ЗЕМЛЯ. А Растение – есть «огне-земля» тоже, только распределенная во Времени, как процесс.
Стремление к превосхождению пределов – динамический дух германства и объясняет его склонность к бунту, протесту, атеизму. Мартин Лютер – отец протестантизма, который был, в частности, и национальным, германским отрицанием итальянского Космо-Психо-Логоса в лице романо-католического варианта христианства. Ницше мечтал о Сверхчеловеке, о превосхождении меры человека: «Человек должен быть преодолен» и «Если Бог существует, то как я могу вытерпеть не быть Богом?»
И в то же время немцы пресловуты своим механическим повиновением приказам любой власти – в том числе и ужасной власти фашистов в нашем веке: законопослушны и ей были в массе. Как объяснить таковое противоречие?
Русские путешественники по Германии удивлялись, глядя, как немцы стоят перед красным сигналом светофора, хотя никаких машин даже и вдали не видно. Русские пересекают улицу, немцы же стоят. У немца – априори уважение к ФОРМЕ закона – а не просто к его конкретному смыслу и применению в данной ситуации. Вполне Кантов врожденный механизм: уважение к форме закона – как самоуважение. Русский же в данной ситуации рассуждает более субстанциально и экзистенциально: принимая во внимание само дело и его материю – и не понимая, не видя «дела» и «материи» – в установлениях Социума и Разума Целого; не выработана еще у нас традиция таковая, не взошла в плоть и кровь и автоматику поведения и реакций…
Попытаюсь объяснить это противоречие на моем языке 4-х стихий. Стремление, восстание, превосхождение мер – это действие стихии огня, которая побуждает душу восходить в высь, в Höhe. Инерция же, статика – производятся гравитацией земли, которая притягивает континентальную, материковую германскую душу с равной силой в глубь (Tiefe). Немец распялен между этими двумя полюсами вертикали Бытия. Глубины Земли также завораживающе влекут этот народ горняков, металлургов, химиков: таинство превращений земли-стихии силой огня-жара неудержимо влекло и средневековых алхимиков тут и медиков. (Парацельс, Фауст – маги и чернокнижники, в сотрудничестве с дьяволом не случайно подозревавшиеся, ибо в неудержимом любознании своем и душу готовы были погубить, чтоб утолить интеллект и проникнуть в тайны Матери-и-Природы и ее мужа – Бога-Отца). И мифические «нибелунги» – не только от «неба» и туманов (Nebel) «Гермаии туманной» испарения, – но и гномы они, божества, связанные с подземьем. А как воспет труд горняков в романтической повести Новалиса «Генрих фон Офтердинген»! Горный мастер предстает как мудрец, доверенный фундаментальных (именно) тайн и истин Бытия, знающий язык Матери-и Земли, подлинно Muttersprache – материнский. А спуск по штольням и штрекам в пещеры и кладовые недр – изображен как мистический путь познания мироздания в его основах.
Итак, противотяготения между двумя равно мощными вертикальными ориентациями: в Высь (in die Höhe) и в Глубь (in die Tiefe) может дать объяснение этому противоречию между духом протеста, стремлением к превосхождению мер – и уважением к порядку, мистическим чувством формы, этим тяжелым педантизмом (от лат. pes-pedis – нога, тоже низ), неподвижностью, трудной строгиваемостью на внешние движения: ведь германец таким образом имеет поприще этих тяготений и своих усилий – в своем Innere, внутри себя, в напряжениях души. Innere (внутреннее) есть Tiefe (глубина) в Geist (духе). И германцы разработали для всего человечества этот регион Бытия: жизнь в Духе и Переживании, в интеллекте и чувстве. Германская философия и германская музыка несравненны… Причем не вокальная музыка, как в Италии (где этот «гонийный» вид музыки развит), но инструментальная = «ургийная» – вот что усовершенствовано в Германии: орган, клавир, фортепиано, симфонический оркестр – как звучание самого Бытия, Космоса, минуя плоть человека и его натуру и ее меры, ограниченности природные.
Здесь мы подходим к проблеме: «гония» – «ургия». Немцы прославлены в народах как мастера: немец просто органически не может работать плохо. Труд осуществляет синтез между двумя главными тут элементами: земля и огонь. Индустрия = огне-земля. Форма, структура – это земля, прошедшая горнило огня. Бытие начинает мыслиться как мироЗДАНИЕ. Дом, Haus – универсальная модель для всего в германской ментальности. Всякое существо и вещь понимаются как структура. Структурализм в науках имеет свое происхождение в «Критиках» Канта. Как он сам объясняет свой замысел: он приступает закладывать ФУНДАМЕНТ для здания будущей возможной метафизики, подводит ОСНОВАНИЕ ей. И Хайдеггер писал про ДОМ Бытия. И Карл Маркс, родившийся в Германии, чья мысль двигалась в традиции немецкой классической философии, представлял общество как структуру, состоящую из «базиса» и «надстройки».