«черная желчь». Пресловутый СПЛИН, этот недуг от застоя соков в теле, принялся преследовать Английскую Психею: читайте Байрона, Уайльда, да и наш байронический герой Онегин туда же:
Недуг, которому причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он…………………………………….
…к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его.
В английской гамме выдержана тут онегинская ситуация: и игра «бостон», и светская «школа злословия», ну и, конечно, модная тогда модель Чайльд-Гарольда. А причина-то, которую «давно бы отыскать пора», – анемия недвижности, оцепенение, холод в крови, меланхола и флегма – эти жидкости преобладают в английском антропосе, в отличие от сангвы (что во французе) и холеры – в итальянце. Цепенит Космос холодного влаго-воздуха вокруг – и потому «Бэтси, нам грогу стакан!» – горячительная огне-вода – еще и ром, и джин, и виски – это вливает в себя человек тут в противодействие сырому окружному пространству.
Однако чуткость Английства к вертикали земной (геология!) еще многим явлениям объяснение дает. Пиетет к могилам, кладбищам, захоронениям милых родных мертвых, кто лежат тут, внизу, как соседи жизни живых, и соотнесение с ними – вдохновляет английских поэтов. Знаменита «Элегия, написанная на сельском кладбище» Томаса Грея. Тут не только глубокие медитации о жизни и смерти, но впечатляет воскрешающая дума: подобно тому как церковь трактуется как объединяющая живых и умерших в одно целое, так тут население Англии, народ чувствуется двуслойным, по крайней мере:
Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!
Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию граждан Кромвель необагренный,
Или Мильтон, немой, без славы скрытый в прах.
То есть потенциал жизни и деятельности провидится в покойных, планы и надежды. Или вспомним Гамлетово меланхолическое «Бедный Йорик!», когда он над черепом этого королевского шута, своего друга и воспитателя, размышляет о переплетенности умерших и живых. Но все ж самое поразительное и уникальное – мы находим в стихотворении Вордсворта «Нас семеро». Поэт встречает девочку восьми лет:
«Всех сколько вас? – ей молвил я, —
И братьев и сестер?»
«Всего? – нас семь…
Нас двое жить пошли в село,
И два на корабле,
И на кладбище брат с сестрой
Лежат из семерых,
А за кладбищем я с родной, —
Живем мы подле них».
…«Но вас лишь пять, дитя мое,
Когда под ивой два»
…«О нет, нас семь, нас семь!»
Память – тоже род геологии. Воспоминания – раскопки в душе. И в английской все содержащей и все сохраняющей субстанции память рода и предков придает дополнительное достоинство живущему. Культ фамильных склепов в аристократии, замки, населенные призраками живших здесь, – все говорит о вовлеченности ушедших вниз пластов в существование ныне живущих на поверхности. Ведь и они тоже в свою очередь (и об этом помнит англичанин!) станут ушедшими и станут также питать собою многоуровневую субстанцию Английства. Густонаселенный это Космос – и внизу, и вверху, над землей, в воздушном пространстве, где эльфы и сильфиды народных поверий (и У Шекспира в «Сне в летнюю ночь»), и призраки и духи в романах («Готический роман» Анны Радклифф, «Собака Баскервилей» Конан Дойля…), и теософии (спиритизм в конце XIX в., Анна Безант…).
Это памятование отличает англичан от американцев, которые в своих постоянных миграциях по обширной территории США, меняя места работы и обитания с легкостью, оставляют могилы предков и родных позади себя, как экскременты, в забвении. Лишь на первых порах становления американской цивилизации, когда она еще не порвала пуповинной связи с метрополией Англии (у Анны Брэдстрит в XVII в., да даже и у Эдгара По, с его памятью о той «единственной и лучистой деве, кого ангелы назвали Ленорой…»), аналогичные мотивы и настроения мы встречаем в литературе.
Итак, Космос Англии уже стал прорисовываться, как его можно описать на языке четырех элементов: «земля», «вода», «воздух», «огонь». Какова тут стихия «земли», я уж пытался представить. Теперь – о других. Стихия «воды» тут присутствует прежде всего в виде моря-океана: вода заполняет огромное, бесконечное пространство, протяжение бытия, которое континентальные нации (Россия, Германия…) привыкли воспринимать в виде стихии «земли»-матери-и, твердой суб = станции = «под-ставке», опоре, фундаменте.
Обитание ж на палубе острова-корабля инициирует совсем другое чувство существования в душах людей, в английской Психее. Бесконечность, воспринимаемая в форме стихии воды, имеет в себе нечто мистическое и магическое. Море-океан столь зовущи, приглашающи и гостеприимны, как обитель Свободы. Вода так мягка и податлива на человеческое усилие, так уступает, будто это совсем и не материя, а нечто легкое, прозрачное, духовное… Как Любовь и Вечно Женское, как Благодать и жизнь на воле. И в то же время это – Смерть. В этой «воде», в ее мягкости – жесткость соли. А «соль» – это «огонь-земля»: ее убийственная острота присутствует в ранге посла в каждой капле, столь совершенно шарообразной по форме и улыбающейся. Эта вода не позволяет глотать себя во утоление вашей жажды, дабы продлить жизнь, но, напротив, заглатывает вас, предлагая тонущим морякам бесконечную могилу… Такого чувства и знания не могут иметь народы-материкаты.
Остров Англии, таким образом, окружен мистерией, что дышит тут в ветрах, в туманах, в испарениях сырого воз-духа, который населен духами и призраками, фантазиями и утопиями – всеми этими продуктами воображения, что образуют и окружающую среду для английской Психеи и питают творчество в искусстве и науке. Эти испарения конденсируются в «макбетовских» ведьм, в Ариеля из «Бури», в утопии и видения («Утопия» Томаса Мора, «Атлантида» Бэкона, «Королева Маб» Шелли, в научную фантастику Герберта Уэллса). Духовидение заразило и строгих ученых (толкования Ньютона на книгу пророка Даниила, например). «Естествознание в мире духов» Энгельса – об этом поветрии в умах английских ученых в конце XIX века. Это может показаться странным рядом с тем трезвым прагматическим подходом к реальности в труде, индустрии, опытном знании и в технике, что так характерен для английской ментальности тоже.
Странное соседство – да. Тем не менее они находятся в дополнительности друг ко другу: опытная наука и духовидение. Английский Логос этим как бы платит дань Мировому Разуму за свой отказ от теоретического подхода к Бытию, за отвращение от философии большого стиля, которая цвела на материке Евразии (Индия, Греция, Германия…). Вместо тотальных теорий и категорий (как Логос, Абсолют, Субстанция, Экзистенция…), вместо глобалий у них – теории ad hoc, сочиняемые применительно к данному случаю – подобно тому, как тут раскололи «диссентеры» и «диссиденты» единую христианскую религию и церковь на множество сект и толков.
Стихия воз-духа, точнее «влаго-воздуха» (в сочетании с «водой»-стихией) питает поэтическое чувство в англичанине. Ветры, облака, лучи, радуга, листья, цветы, птицы, озера, лужайки населяют это поприще. Смена времен года – постоянная и даже дидактическая тема в английской поэзии: она учит надежде, продолжать усилия:
Ты – труба пророчества, о ветер!
Если Зима приходит, может ли Весна быть далеко позади? —
такой мажорной интонацией завершает Шелли свою «Оду к Западному ветру».
Что же обитель стихии «огня» в Космосе Англии? Конечно, солнце на небе, но и черное солнце недр – каменный уголь. А более всего – энергия и воля в людях, полыхающий пламень борьбы (за существование) и труда, индустрия, промышленность, что пропустила через горнило (именно – кузницу!) труда и естественную природу, которая стала тут selfmade nature – «самосделанной», как и человек. И если английский парк – естественный, в сравнении с французским, то естественный разброс тут и непринужденность – в высшей степени продуманы и есть та Природа, что дозволена человеческой Свободой.
Даже язык английский прошел, можно сказать, огонь, воду и медные трубы в ходе своей тысячелетней истории, превратившись из синтетического (что еще полуприроден, пуповинен с женским началом Матери-и) в аналитический, который более приспособлен к мышлению индивида в индустриальном обществе: экономичен по средствам, оперирует со стандартными деталями и блоками, более функционален, чем субстанциален…
Ну а теперь продумаем: как английский ум в науке и философии скоординирован с национальным Космосом, природой Англии и с антропосом тут – с типом англичанина и его национальным характером.
Итак, Космос Англии есть НЕБОГЕАН, а в нем остров-корабль – selfmade man. «НЕБОГЕАН» – это мой термин-неологизм. Он довольно емок. Тут и Небо + Океан, воз-дух + вода – как состав стихий; тут и «Бог» – вспомним религиозные искания в английском Логосе, в том числе и у Ньютона; и «He-Бог» = богоборчество: Люцифер Мильтона, Каин Байрона и т. д. Небогеан – тот самый Sensorium Dei = «Чувствилище Бога» (термин Ньютона о Пространстве), в котором происходят все события в Шекспировой драме Механики Ньютона. Небогеан – это силовое поле, электромагнетизм Гильберта – Фарадея – Максвелла, эфир, к которому так долго была привязана английская физика, что с трудом принимала Эйнштейна.